I.

Есть два способа удовлетворять рождающимся в обществе потребностям. Первый способ состоит в том, чтобы обсудить и понять эти нужды, и затем признав их основательность, решиться удовлетворить рождающейся потребности. Это способ простой, мирный, но вместе с тем, как оказывается на поверку, и самый трудный. Но есть и другой способ. Он состоит именно в том, чтобы останавливать рассуждение на полдороге, и удерживая сознание от убеждения в неотступности известных потребностей, принимать все признаки выражающейся потребности за притязательность и предоставлять этой притязательности самой, собственными силами искать того, что ей нужно. В таком случае вопрос сводится на политическую почву - на борьбу партий, одной - предъявляющей известные потребности, и другой - их отвергающей. Предполагается, что в такой форме вопрос дебатируется и выясняется лучше самой жизнью и что если потребность, о которой идет речь, есть действительная потребность - то она проложит себе путь во что бы то ни стало и одержит победу. Но в действительности дело выходит несколько иначе и на поверку оказывается, что принимая эту последнюю форму, вопрос только затягивается и все придуманное для защиты этого способа представляется придуманным только для того, чтобы отдалять и делать невозможным самое решение. Вопрос становится между двумя противодействующими силами и общество тратит только время и силы на маневрирование в военную игру, вращающую его около вопроса и не дающую прямо к нему приступиться. Этот способ составляет одно из самых обыкновенных явлений в западной жизни, и если взвесить, сколько общества потратили людей и времени на его испытание, то придется усомниться в том, чтобы это был действительный способ решать вопросы, а не способ уклоняться от их решения.

Нам, как известно, нужно подражать западу, он есть для нас образец гражданственности, нужны стало быть нам и партии, нужно сведение всех вопросов на вопросы партий, на политическую почву. Не рассуждая о том, есть ли при этом какая выгода, или нет; не есть ли это скорее дурная, вынужденная дорога и извинительная в том лишь случае, когда невозможно идти по прямому пути; не рассуждая о том, есть ли у нас на лицо условия, вынуждающие такой извилистый и дурной путь, мы как истинные европейцы должны предварительно стараться запутать всякий вопрос, обставить его всевозможными затруднениями, стараться о том, чтобы общественное сознание не могло вполне проникнуться его серьезностью и основательностью, и сделать из него политическую игрушку, яблоко доморощенного политического препирательства.

Тот, кто с этой стороны наблюдал за последнее время наши взаимные отношения, не затруднится признать, что мы вступили в решительный фазис взаимного враждования, и чем дальше, тем яснее идем по этому пути. И у нас почти готово уже догматическое признание такого порядка вещей. Говорят, будто это так нужно для того, чтобы человеческие инстинкты развивались и всякие искусства могли процветать, чтобы добро преуспевало и прочее. Взаимное враждование становится просто принципом,- плодом глубокого теоретического соображения. Я знаю, что с тех пор, как Катков прочел об этом в одной немецкой книжке, догма эта стала модной, и наши романисты убеждены в этом до того, что стали нарочно нахлобучивать своим двухаршинным героям на лоб ужасающую шапку и учить их делать до того свирепые глаза при встрече с прохожими, что просто гадко. Если все это справедливо, то нет сомнения, что между нами скоро процветут науки, разовьются человеческие инстинкты и прочее. Но я знаю, что вследствие теоретических соображений того же свойства у нас совершено было и прежде не мало удачного. Полковник Кошкарев заводил у себя контору наблюдения за конторой сельских построек и наши земледельцы заводили у себя хлопчато-бумажные плантации, а старшины собирали срочные донесения о положении яровых всходов в январе месяце. Я предложил бы поэтому сочинить устав взаимного враждования или ручную книгу гражданина, которая положила бы предел рвению лютой фантазии, обложить что ли какою податью резонерство, давать промысловые свидетельства на право враждования, дабы всякий мог враждовать по открытому билету и в должных границах. Ибо какие бы там теоретические мысли мы ни взяли, мы не можем не волноваться, не можем не напортить нашим личным усердием, не можем не сделать из этих мыслей предмета для хвастовства и не довести себя до того, что нам всякий плюнет в ответ на наши соображения и отвернется.

Мне, по крайней мере, уже становится тошно от этих враждований, я знаю, что мой сосед поссорился с соседом, что его сосед поссорился с своей женой, что сосед последнего оскорбился детьми и их возненавидел. Самые тесные узы разрушаются, самые тесные дружбы разрываются, самые близкие друзья друг другу не кланяются. Все расходятся, все разошлись, уже если хотите и если расспросить, почему? Разошлись из-за политических убеждений. Политические убеждения растут, как грибы, и если это продолжится, то нет сомнения, что у нас разовьются всякого рода искусства.

Я сам разошелся со всеми знакомыми и мы более не кланяемся, т. е. не я разошелся, а они разошлись со мною, заподозрив во мне тоже какие-то политические убеждения. Хуже всего то, что иной бы и рад мне отдать поклон по прежнему, но трусит, решительно трусит, потому что боится потерять последние связи, и все это из-за политических убеждений. Прежде люди, встречаясь друг с другом, отворачивались или потому, что один был ниже чином другого, или оттого, что у одного были панталоны разорваны, или потому, что один надул в карты другого, или продал лошадь с норовом, или что-нибудь в этом роде. Теперь во всем виноваты политические убеждения.

Дело в том, что раз став на эту точку зрения, люди, самые серьезные и добросовестные, готовы были жертвовать самыми естественными побуждениями, позволять посягать на самые сердечные связи, ставить себя в самое смешное и карикатурное положение. Не было той нелепости, в которую бы человек не уверовал, не было того лишения, которого он не согласился бы принять, терроризируемый и морочимый, - одеваемый врасплох во всеоружие партизана. Я знаю, что это было бы простительно, если бы это была забава для забавы от нечего делать; но в том-то и дело, что эта точка зренья путается в серьезные вопросы и решительно мешает видеть и соображать там, где прежде всего нужно видеть и соображать, и превращает в вопрос бунта вопросы о самых естественных нуждах раньше, чем мы успеем сообразить их естественность.

Я знаю, что не один серьезный вопрос был запутан и извращен уже таким образом.

Среди этого-то стремления к обращению всех вопросов в вопросы партий и взаимному враждованию и был обращен в такой политический вопрос и вопрос о нашем молодом поколении.

Не было ничего прискорбнее и жальче этого процесса, поднятого против молодого поколения и ловкой невидимой рукой интриги, как выражаются "Московские Ведомости", удерживаемого до сих пор на политической подкладке, ему вовсе не свойственной. Что было карикатурнее этого разделения общества на отцов и детей, этого разложения семей на политические клубы старых и юных, и всевозможных стараний взъерошить одних против других, оперировать над самыми естественными чувствами. Таковы мы были однако в нашей несообразительности, что позволяли ворочать этими естественными чувствами. Если теперь разбирать те основания, в силу которых мы позволяли оперировать над этими прямыми чувствами, то все они приводят в сущности к одному: - преследованию возникающего в молодом поколении резонерства, отмеченного политическими и социальными тенденциями. Сюда относится все, что было писано и говорено в последнее время против опасных людей и идей; а писано и говорено было много.

Тут является перед нами целая вереница повестей, статей и реклам, целая вереница писателей и даже органов, целая литература, специально посвященная враждованию против молодого поколения. Тут-то именно является перед нами во всем своем сказочном величии болван петербургского нигилизма, ослепленный из стремления к естествознанию, отожествленный со всеми социальными и политическими пороками, одетый для вящего эффекта в конфедератку польского повстания с красным петухом в руках; а на помощь ему пристегнуто украйнофильство, бунтовщики из "Основы" и сепаратизм всяких видов.

Нельзя сказать, чтобы до всего этого читатель дошел сам собой, все это устроилось ценою некоторого усилия и литературной работы над его умом, и вина во всем этом карикатурном процессе молодому поколению лежала конечно на тех, кто первый поставил вопрос на ту именно почву, на которой он находится, и нельзя сказать, чтобы само молодое поколение подало первое повод поставить свой вопрос на эту именно почву.

Если кто дал почувствовать первый этому резонерству, что ему приписывается смысл и значение партии, то это конечно те политики и руководители общественного мнения, которые первые стали инкриминировать это резонерство в тенденциях ему не свойственных, направили это резонерство на вопросы, в коих ровно ничего не смыслит до сих пор это резонерство, и старались увлечь это резонерство в то положение, которого выдержать он не может, и потом утверждали, что против резонеров следует вести правильную осаду, вытравить их с корнем, ибо понятия извращаются, нравы разлагаются и общественные узы гибнут. И вот повели дело совершенно по форме. Открыли публицистов, устроили клубы - и пошла перепалка.

И читателю точно понравилась эта мысль - во что бы то ни стало сочинить нечто в роде предлога для открытого политического враждования с детьми, точно игра в политические карты была шелковичная плантация, которую шутка была попробовать, не принесет ли она доходу в Новоторжском уезде. Не удивительно после этого, что и между резонерами проявилось своего рода базаровство, которому прежде всего хотелось, чтобы все думали, будто оно разлагает нравы и потрясает общественные основы, которому понравилась мысль, что их считают за общественную сулему.

Несмотря на все поощрения с этой стороны, это резонерство не представляло до сих пор ничего похожего на объединение, - не указывает никаких задатков на способность походить в чем либо на партию, за которую ее принимают во что бы то ни стало. Не смотря на все усилия московской литературы - смешать стремления и тенденции всего молодого поколения огулом с этой легендарной фигурой нигилизма, базаровская фигура остается карикатурным исключением и от нее резко отделяется масса молодого поколения со своими стремлениями и нуждами, со своим вопросом, вовсе не вяжущимся с легендарным образом нигилизма, вовсе не понятым и не объясненным и только несправедливо открытым всеобщему осуждению. И выходит только на поверку, что в основании наших настоящих отношений к молодому поколению и его вопросу до сих пор находится только масса фальши и вымысла, фантазии и политического бреда, которая и портит все дело. Мы имеем полное основание предполагать, что если мы только попробуем отнестись с большим доверием к стремлениям молодого поколения, если отбросим легендарное представление о нем, попробуем перевести на прозаический язык, передать в настоящем свете настоящие обстоятельства, вызвавшие между нами вопрос о его тенденциях и стремлениях, если словом мы отнесемся к вопросу сколько-нибудь серьезно и потом уже решимся инкриминировать, а не прямо начнем с инкриминаций, то может быть мы извлечем отсюда нечто для себя поучительное, а вместе с тем избавимся от необходимости предаваться роскоши инкриминаций.

А серьезное отношение к делу именно и состоит в опасении легкомысленных и преждевременных приговоров, в предварительном разъяснении всех причин, вызвавших какое либо явление, причин, которые и могут нам указать настоящий реальный и нравственный смысл явления и спасти от вредного преувеличения и ложных страхов, которым весьма легко подчиняется общественное воображение, и в разъяснении которых более участвует фантазия и образность, чем мысль и рассуждение.

Если мы признаем поэтому, что наш процесс молодому поколению имел в своем основании не один вымысел фантазии, а был вызван какими либо положительными явлениями, а мы кажется в этом не сомневаемся; если мы указываем обыкновенно на начавшуюся перемену в привычках и нравах молодого поколения, противоречащих тому, что мы привыкли в нем видеть прежде и желали бы и теперь видеть, то прежде, чем приписывать все это его разрушительным тенденциям и политическому резонерству, возбужденному случайными влияниями, не было ли основания взглянуть на дело с иной стороны. Не было ли основания предположить, что не всегда только наши поступки определяются нашей теорией, нашими понятиями и резонерством, а наоборот, не определяются ли иногда и наши поступки и понятия, а следовательно и наше резонерство обстоятельствами, вне нас находящимися. Общество словом по общепринятому заблуждению рассуждало тут с точки зрения той теории, которая воображает, что человек всегда прежде мыслит, а потом уже поступает. Мне же казалось, насколько я наблюдал, что он весьма часто сперва поступает, а потом уже мыслит и это всегда мне казалось особенно справедливым относительно масс. Тут самые мысли казались мне ничем иным, как функцией тех обстоятельств, в которых находится масса - а молодое появление масса. Я полагал поэтому, что если люди начинают расходиться с ними и в понятиях, в самых нравах, то на это должна быть своя обстоятельная причина, которой опасно искать в предвзятых понятиях и резонерстве, а следует искать иногда в тех условиях, в которых кроются реальные причины, управляющие вообще нашими поступками и понятиями. Я знаю, что молодое поколение не есть мечта, а нечто реальное, что я могу всегда осязать и чувствовать, что это есть сама природа; и как природа не живет даже, а применяется к окружающим ее условиям, так же и молодое поколение. Вот все, что я хочу знать о молодом поколении, и что нужно было и обществу знать для того, чтобы отнестись к его делу без слепого осуждения. Вследствие этого я сильно сомневался в том, чтобы какое либо ощутительное и быстрое изменение в стремлениях и нравах имело своим единственным и главным толчком одно резонерство, возбуждаемое щелкоперством, как его уверяли другие. И насколько вообще понятия и нравы зависят от щелкоперства и насколько само щелкоперство зависит от нравов - это вопрос еще для меня темный.

Отвечайте мне, кто создал эти нравы, кто связал связанное,- щелкопер ли это сделал какой?... Сшил ли их портной по своей фантазии и может их снять с нас опять, как штаны и выкроить новые. Итак, не подлежит сомнению, что нравы меняются вовсе не так легко, чтобы их мог снять какой либо щелкопер как рубашку. Но с другой стороны не подлежит также сомнению и то, что вслед за снятием рубашки следует и быстрое изменение не только нравов, но и самого образа мыслей. Рубашка есть таким образом не только ключ от нравов, но и от самых мыслей, самого взгляда людей на вещи.

Если привычки, нравы и образ мыслей остаются прежние, то мне все это представляется лишь с той стороны, что нет настоящей причины им изменяться. Следовательно, говорю я, если юность меняет привычки и образ жизни, и самые мысли, - стало быть, она слушается рубашек, стало быть, она расходится с старым образом жизни вовсе не из-за политических убеждений. И если нам кажется, что нравы юношества направляются в ложную сторону, то это случается вовсе не потому, что оно резонерствует, а вот не резонерствует ли оно потому, что ему приходится ждать не того от жизни, чего мы ждали в свое время.

Если ко мне обращается плоть от плоти моей и просит хлеба, - что сделаю я? даю ей кусок, и плоть от плоти моей умолкает. Но если я вместо того, чтобы дать ребенку хлеба, нарву ему уши, то плоть моя воет; но я даю ей этот кусок и не допускаю ее до резонерства, потому что я люблю свою плоть; ты же, читатель, не любишь своей плоти, ибо когда она начинает пищать от голода, ты пытаешься надрать ей вихор. Но в таком случае так и понимай, что ты имеешь в предмете произвести домашнюю расправу, но не уверяй меня серьезно, что я нахожусь в положении политической партии к своему детищу, когда деру ему уши и деру их из-за политических убеждений, а не просто произвожу домашнее разбирательство.

Сущность всех этих рассуждений ведет к тому, что наше молодое поколение представляло в себе действительный и весьма серьезный вопрос, что этот вопрос молодого поколения должен был явиться у нас на сцену совершенно независимо от того политического характера, который ему был придан. Он имел тело и содержание помимо всех политических мотивов, с которыми он был связан. Он должен был явиться, и был, так сказать, создан сам собою, одной силою тех экономических преобразований, которые стали обязательны для общества. А вместе с экономическими преобразованиями должна была измениться и нравственная физиономия общества. Отмена крепостничества меняла не только материальные условия жизни, по и нравственные ее условия. Общественная реформа вызывала словом двойственную перемену в нравах, и эта перемена невольно рождала свой вопрос для молодого поколения, которое должно было готовиться жить среди изменившихся и нравственных, и материальных условий. Самый вопрос молодого поколения получал вместе с тем две стороны - экономическую и нравственную,- два основания; которые обусловливают неизбежную перемену и различие между этим молодым поколением, подраставшим среди готовящихся новых условий быта, и тем, чем привыкли мы себя помнить во времена нашего прошлого юношества.

Но в том-то и дело, что мы не имели никакого представления о возможности такой связи между положением остального общества и положением в нем подрастающих к деятельности людей; в том-то и дело, что мы не предполагали вовсе, чтобы положение молодого поколения могло составить своего рода вопрос в общем вопросе преобразования, и могла идти речь не о субъективном отношении молодого поколения к реформам, принимавшем в наших глазах окраску политической агитации, а об отношении чисто объективном, вследствие которого и стремления и поступки нашего юношества должны были принять особый характер. В том-то и дело, что мы не предполагали даже, чтобы положение нашего молодого поколения могло представлять собою среди наших преобразований само по себе серьезный вопрос, и вследствие этого все, что ни замечали в нем, крестили огулом вредным политическим резонерством, старались поднять на вид и подметить в нем именно все, чему можно было придать только именно этот политический смысл, - вводили в заблуждение само это поколение и через это невольно заслоняли и не давали выясниться тем сторонам вопроса выяснение которых значительно должно было ослабить ложные краски, изменить и осмыслить то представление, которое мы имеем до сих пор о тенденциях нашего юношества.

Обращая внимание на эти упущенные стороны в процессе, который мы ведем молодому поколению, мы надеемся по крайней мере выделить, от слепого нарекания, те нужды и стремления этого поколения, которые имеют свое законное основание в строе остального общества и показать, что признание этих нужд и серьезное внимание к ним может повести не к извращению социальных основ и нравов, как это говорится с плеча, а к утверждению общественной нравственности на более прочных основаниях, и это весьма важно потому, что тут-то кроется сущность всего вопроса о воспитании.

Итак, в чем же заключалась сущность этого неусмотренного читателем детского вопроса? Тот, кто наблюдал до сих пор устройство нашего образования, должен был и прежде видеть, что самым ярким, бросающимся в глаза фактом в этом устройстве, основным его, так сказать, фактом было отсутствие настоящей связи и соотношения между образованием и куском хлеба. Это была совершенная особенность нашего образования, специальная принадлежность нашей науки играть роль проформы. Люди тратили и время, и средства, и на поверку оказывалось, что все это они тратили так себе, как будто не зная, на что более тратиться. И это казалось нам совершенно естественным. Читая далее все, что было писано за последнее время по вопросу об образовании, мы могли поражаться только полным невниманием к коренной связи, существующей между самым образованием и тем куском хлеба, который найдет после "образованный". Мы много слышали толков о необходимости высших нравственных начал в этом образовании, но мы нигде не нашли и признака, чтобы люди, толкующие об этих нравственных началах, подозревали, насколько прочность этих нравственных начал зависит от указываемой нами связи. Напротив, люди, наиболее толковавшие о нравственных началах, всего менее видели эту связь, обусловливающую прочную нравственность, и наперекор своей цели, делали все, что могли, для того чтобы противодействовать прочности этих самых начал, и в этом отношении пальма несообразительности принадлежала конечно московским публицистам.

Между тем в этой-то связи между воспитанием и куском хлеба, который найдет воспитавшийся, заключается все основание для того, чтобы признать в вопросе молодого поколения действительно скрывающийся вопрос, и чтобы признать в нем другие тенденции, кроме политических.. Если все человечество смотрит на свои знания, как на капитал, то имеет ли право смотреть точно также и каждый в отдельности? Само собой разумеется, что будем ли мы или нет признавать это право, каждый будет смотреть на вопрос знания как на капитал, и не потому только, что это знание дает ему обеспечение, делает его нравственно свободнее, а потому и нравственно лучше. Человек, который находит кусок хлеба в своих знаниях, будет менее вынужден поддаваться влиянию других, над ним труднее всякое нравственное вынуждение. Напротив, человек, хотя и переполненный знаниями, но не имеющими цены, есть игрушка чужой Фантазии, чужих влияний,- это нравственный батрак, живая проституция. Человек невольно будет искать поэтому знаний, как обеспечения, невольно будет стараться провести эту связь между тем, чему он выучивается, и тем, что даст ему эта наука впоследствии; будет искать в этом знании не только обеспечения своего желудка, но и обеспечения своей нравственности, не из политического вольнодумства, а во избежание нравственной проституции. Эта-то простая, но глубокая истина есть первая и главнейшая, которую должны узнать наши педагоги, и публицисты, берущиеся судить молодое поколение, потому что в ней заключается ключ от всего педагогического вопроса, как социального вопроса. Только общество людей, обеспеченных помимо своих знаний, будет смотреть на эти знания как на дело прихоти или -формы, - только такое общество, и то только отчасти, не будет ощущать нравственной потребности в такой связи, потому что независимость его от необходимости подчиняться чужим нравственным вынуждениям обеспечена с другой стороны готовыми средствами к жизни.

Наше общество, крепостное до сих пор, пользовалось действительно таким даровым обеспечением в известной своей части, которое позволило ему смотреть на знания как на дилетантизм и дело формы. Под влиянием таких условий, у нас не существовало вовсе связи между знаниями образованного сословия и его жизнью, воспитание приобретало более изящный, чем деловой характер, и самая наука составляла дело проформы. Под влиянием таких условий, у нас не родилось даже вопроса о необходимости такой связи для людей необеспеченных, о том что придет когда-нибудь время, когда отсутствие ее в системе воспитания составит серьезное затруднение. Но если такое положение знания не составляло по крайней мере серьезного материального вопроса для наших обеспеченных крепостным правом людей, то и за все это время отсутствия такой связи, должно было оказывать одинаково угнетающее влияние и материальное и нравственное, на людей не обеспеченных, и потому составляло серьезный вопрос для последних. Положение последних должно было быть по истине жалко, и так как необеспеченные и полуобеспеченные составляли все-таки значительный процент, то этот процент и должен был окрашивать собой хотя отчасти нравственный уровень.

Мне кажется, что чисто формальное значение, какое имело у нас знание действительно уже и до сих пор оказывало свое влияние на нравственный уровень нашей юности. - Жизнь на чужой счет и интрига, ведущая в приобретению обеспечения в том случае, когда этого обеспечения не дает знание, вот те неизбежные последствия, которыми должна была характеризоваться жизнь образованного человека, при том Формальном значении, какое имели у нас знания. - Эта жизнь на чужой счет была конечно более или менее легка при крепостных условиях, она имела кроме того так много общего с этими крепостными условиями, что нравственная сторона ее ускользала от нашего внимания, но тем не менее, Факт оставался Фактом. Мне кажется поэтому, не слишком ли мы увлекаемся вообще, когда превозносим нравственный характер нашей прошедшей юности в сравнении с настоящей, и не происходит ли это от того только, что мы не хотим видеть многое из того, что следовало бы видеть.

Не в укор этому юношеству конечно, а для доказательства, что отсутствие готового куска хлеба в тех знаниях, которыми владела юность, имело влияние на его нравственное будущее,-я вот думаю не лишним бросить легкий взгляд ни ту нравственную школу, которую представляло и до сих пор положение нашего золотого юношества.

Здесь мы должны увидеть, в какое отсутствие нравственных начал ставится жизнь человеческая ничем другим, как отсутствием прямой связи между воспитанием и тем, что дает обеспечение и кусок хлеба. Здесь-то мы увидим, как вследствие отсутствия прямой связи между знаниями и тем, чего требовала жизнь, личность человеческая оказывалась беспомощною и необеспеченною, сама по себе лишенная возможности выдерживать какие-либо нравственные начала, если у нее были таковые при вступлении в жизнь, обязанную куском хлеба подчиняться чужому капризу, увидим в результате смешанную с нравственными началами интригу и лизоблюдство и презрение к чужим правам, чужому положению - все это вынужденное тем беспомощным состоянием, в котором чувствует себя человек, не обеспеченный тем, что сообщило ему воспитание.

Рождалось это неимущее юношество беспомощными головастиками и мало по малу превращалось в настоящих жаб. Но в том-то и дело, что это превращение в настоящих жаб, только и дававшее этим юношам кусок хлеба, совершалось тем условным путем, который диктовали обстоятельства, а вовсе независимо от личных достоинств.

Жизнь быстро сортировала их на людей сметливых и резонеров, после чего резонерам имущим предоставлялось удалиться в свои поместья, неимущим или перестать резонерствовать, или спиться с кругу. Понятно поэтому, что резонеров между ними оказывалось вообще мало, и что неимущий юноша быстро умнел. Это набирание ума для юноши состояло в том именно, чтобы сознать свою круглую беспомощность, понять, что если вывести его на рынок со всеми его знаниями, то за них не дадут двугривенного, и потому стараться пустить в ход то, на что можно приобрести что либо-пустить в ход внешний лоск и практическую сметку, и юношество быстро умнело в таком смысле и этот ум в конце концов вырождался в интригу, в посягательство на чужое положение, жизнью на чужой счет в той или другой форме, а сама жизнь становилась своего рода искусством со всеми социальными признаками искусства, искусством доступным только наиболее ловким.

Как же в самом деле жило золотое юношество?

Представлялся ли в первый раз своему начальнику юный коллежский секретарь, и между его улыбающимися губами уже мелькало нечто в роде едва подрастающего жальца. И чем смиреннее и ограниченнее оказывался он из своих разговоров с начальником, тем более такта и провидения усматривал я за всем этим в его фигуре, тем тверже уже начертывался в нем зарок овладеть как можно скорее и этим уютным креслом, и широким столом, и всем этим помещением с его курьерами, столоначальниками и подстолоначальниками, овладеть прибавочными, столовыми, квартирными, пособиями и прочее. Только не набравшиеся ума резонеры пробовали блеснуть своими знаниями и умом - и были по истине глупы. Большею частью карьера их порешалась первой рекомендацией и попародировав некоторое время своими способностями, они кончали тем, что вскоре удалялись с носом искать себе счастья где-нибудь в другом углу. Юноша же, прямо рассчитывавший на то, чтобы зарекомендовать себя сразу менее всего бойким человеком, а только готовым протащить-если понадобится-на своих плечах зимний возок летом по адмиралтейской площади, казался верхом житейского такта и преждевременной сметливости. Последнего рода юноши еще в школах выражали свой практический ум совершенно определенно. Если и тут уже они отдавали предпочтение французским романам пред обязательным классицизмом, то и это уже было вследствие смутного чутья, что уменье рассказать в приличной форме соблазнительный анекдот будет несомненно дороже цениться на рынке цивилизованного общества четвертака за час, за который продается всякая латынь, и то еще если на нее встретятся охотники. Эту практичность многие из них проводили до невероятной тонкости. Такой умный юноша действительно рано или поздно съедал по очереди и столоночальника, и начальника отделения, и виц-директора и наконец кончал тем, что съедал самого обер-начальника. Одной вещью обладал он плохо-это силою теоретического анализа, потому что поступая столь отчетливо всю жизнь, в смысле слепого посягательства на всякое чужое положение и добро, он в то же время, считал себя в принципе самой твердой опорой неприкосновенности чужих положений.

И я спрашиваю у тех, которые более всего привыкли толковать о развивающемся презрении к чужим правам, представлял ли указываемый порядок большие задатки такого уважения, или не представлялось ли все здесь живым выражением совершенного презрения в чужим правам? Не начиналась ли здесь невольно карьера юношества с неуважения и к чужому положению, и к чужому добру? Неуважения, вынужденного разрывом воспитания и обеспечения, но тем не менее неуважения несомненного.

Наука в школах, говорите вы, поучала однако это юношество другому: она учила уважать и чужие права, и собственность, она учила уважать и семейные связи, и гражданские. Но в том-то и дело, что между этой наукой и жизнью не было связи. В том-то и дело, что юноша, прежде чем постичь так называемую практическую суть, должен был разрешить во всяком случае противоречие этой сути с той наукой, которой его поучали в школе. Ему приходилось прямо приходить в жизнь и широкой рукой черпать в сокровищнице без всякого резонерства, занятого у науки, и наука и знания служили ему в этом случае только помехой. И образованное юношество, пропитанное этой наукой, ждало на пороге жизни какого либо благодетеля, который бы сказал ему: "друг, чего ты смущаешься этим вздором, именуемым наукою. Вижу я насквозь все, что совершается в твоих мыслях; вижу, что за сор давит твою голову, но ты не смущайся, выбрось спокойно это резонерство в помойную яму, ибо это действительно только сор настоящий, несомненный сор, а вовсе не мысли, как ты воображаешь. Из-за него не стоит портить жизнь человеческую. Но в том-то и дело, что всякий, постигший эту простую тайну, держал ее про себя, соображая, что чем более соблазнившихся, более не понявших сути, тем больше места на свете, тем шире и легче его собственная дорога. Рай был открыт на земле, в углу этого рая стояло бумажное древо науки с поддельными яблоками. Вступавшему в рай говорилось: "видишь, это красиво - но это фольга поддельная, картон безвкусный, это сало раскрашенное; не соблазняйся фольгой, не ешь сальных свечей и все пойдет гладко. Но если ты будешь есть сальные свечи, то будешь извержен из рая, как совершенный дурак". Несмотря на то, конечно некоторые ели сальные свечи и извергались из рая; и в том-то и дело, что роль этих-то сальных свечей играла наука и знание и что только не евшие сальных свечей могли надеяться широкой рукой черпнуть из жизненной сокровищницы.

Но это была только одна сторона жизненного вопроса, другая состояла в том, что набравшееся ума юношество все-таки не сразу входило на торный путь: был известный срок, в течении которого юношество обедало Бог весть чем, прежде чем приобретало прочное положение, когда золотой юноша по целым часам усердно чистил гумиластиком свои перчатки, или пропадал по целым дням из дому, скрываясь от кредиторов. И тут-то еще нагляднее выступало противоречие между добрыми началами, которым поучала наука, и тем, чему поучала сама жизнь. Тут умному юноше судьба предоставляла следующее: если юноша был до известной степени поворотлив и ловок - а он должен быть до известной степени поворотлив и ловок, то ему открывались дома известного количества более достаточных обывателей, где он мог показывать свою занимательность, свои хореографические способности и оказывать разные мелочные услуги семейству, прикармливаться. Но дело было не в одном прокорме: юноша имел положительную необходимость изучить и стать известным наибольшему числу лиц с более или менее твердым положением, знать наибольшее количество историй и сплетен для того, чтобы быть занимательным, быть au courrant всего, так сказать, движения и знать, как поступать, на кого рассчитывать. Мало было для юноши положить раз под лавку свое самолюбие и показать себя глупее, чем он есть на самом деле. Нужно было постоянно показывать себя дураком, постоянно торчать на глазах и заставлять себя помнить. А для этого нужно было быть вхожим в наибольшее число гостиных. Гостиные служили таким образом не только местом дарового хлеба, но и ареной для устройства служебного положения - гостиные, а вовсе не наука. Нет, нет, - а смотришь, этого рода зажиточный обыватель, который стоит только на том, что у него повар получает генеральское жалованье, произведет одним каким-нибудь угощением пригреваемого им юношу в люди и это ему конечно лестно. И наверное можно сказать, что есть у этого угощающего обывателя или какой-нибудь кровный родственник, которому нужно выйти в люди, или которого он готовит себе в зятья. Наконец, если у него нет никого ровно своих, то уж наверно прилепилось к нему целое стадо расцветающих юношей и ползет вперед, его обедая, точно стадо клопов. Дома этого рода обывателей составляли нейтральную почву сближения юношей с настоящими людьми.

Во всяком случае очевидно, что карьера золотого юношества так или иначе, а начиналась вовсе не с науки, а с лизоблюдства; и многие из них до того привыкли к этому, что даже став людьми не оставляли этой привычки пожрать на чужой кухне, выпить из чужой рюмки, затесаться в чужую постель. И нельзя сказать, что такого рода лизоблюдство давалось ценою какого либо унижения, особенно юношеству военному. Я сам видел, как принимали этих господ по городам и селам, принимали целыми отавами; приходили они как саранча, опивали и обедали, обыгрывали - и все оставалось весело. Видел, как принимали их в столицах.

Спустимся еще ниже и мы увидим, что зажиточные обыватели не только платили за обед и ужин недостаточного юношества; но что обували и одевали их и вообще расплачивались за них по всяким счетам.

Сама коммерция это знала и приноравливалась к этому порядку как нельзя лучше. В прежнее время все это было устроено, конечно, грубо и во всей наготе представляло нечто чересчур патриархальное для образованного глаза. Приводил какой-нибудь деревенский обыватель определять своего юношу, и кланялся начальству пучком ассигнаций. Приходил какой-нибудь проситель к этому юноше, и юноша тянул с него также, что мог, все на том основании, что нужно же ему, золотому юноше, и фрак, и белье, и перчатки, для того, чтобы делать карьеру; но время и цивилизация устроили все это иначе.

Открывал ли француз трактирное заведение, или швальное, и золотое юношество могло находить в них открытый кредит на десятки лет и дольше. Они были, во первых, первыми пропагандистами этих заведений. Первые показывали на себе прелести всякого новоизобретения моды и доставляли ход и популярность этим заведениям между зажиточными обывателями, на счет которых предприниматель мог всегда одевать известное число неимущего юношества. Ему было уже достаточно и того, если ему платали зажиточные обыватели, да кроме того, он имел еще в виду, что вот лет через десять и этот самый юноша, которому он нашил панталон и фраков из остатков от панталон и фраков зажиточных обывателей, сам приобретет солидное положение, и станет расплачиваться.

Все шло таким образом и устроилось совершенно систематически и с известной последовательностью и несомненной логикой. И если прибавить к этому известное число игорных домов, в которых можно было всегда пробавляться кой-какими карманными деньгами, то это все, что было нужно для того, чтобы жизнь могла совершаться правильно, и для того, чтобы золотое юношество могло не умереть с голоду, пока не приобретет само кой-какого положения.

Выходивший из школы начинал поэтому с того, что искал знакомства, втирался в дома несколько открыто живших обывателей, кормился, доился здесь, лизоблюдничал, знакомился с влиятельными лицами, подмечал дочек с приданым, заручался связями и протекцией и при помощи всего этого съедал мало-помалу и своего столоначальника, и начальника отделения, и т. д. Вот нравственный профиль человека, понявшего свое беспомощное положение в обществе, где между знанием и обеспечением не существует прямой связи, где в силу ли исторических или других обстоятельств это условие упущено из виду.

"Дражайшие и бесценные родители! писал такой юноша к празднику. Поздравляю вас с наступающим новым годом и желаю вам всякого утешения на старости. Что касается меня, то я делаю все, чтобы доставить вам это утешение. Всего только год, как я оставил школьную скамью; а между тем успел уже оставить за собой многих товарищей. Во-первых, ни у кого нет такого избранного знакомства. - На первом бале, на который ввел меня родственник одного товарища, после мазурки, которой я дирижировал, я получил приглашение в дома нескольких особ и теперь никогда не обедаю дома; служба же моя от этого нисколько не страдает, а даже выигрывает, потому что сегодня меня поздравил начальник с местом столоначальника. Эта новость единственная недаром, которую я могу вам по моим средствам поднести к празднику, не взыщите за его скромность.
любящий вас NN" .

Вообще такого рода подарки были лучшими, каких ждали родители от своих детей. И те, которые успевали преподнести такого рода. подарки, благословлялись как самые желанные дети - верх утешения для родителей.

"Дорогой сын мой, отвечал отец: мы старики радуемся за тебя, что лишения, понесенные нами на твое образование, не пропали даром и ты понял по-видимому их цену. Старайся и впредь вести себя так, чтобы радовать нас подобными известиями, за которые мы можем только благословлять Бога", и проч. и проч.

У юноши прошибали слезы умиления при чтении этого ответа. "Добрый отец, думал он, он ничего не жалел дли меня, как же я стану жалеть для него. Я ничего не пожалею для него; и буду съедать и начальника отделения и прочее все для его утешения, если не для самого себя". Вставало солнце и голодное, но изящное юношество, бывало, снует и рыщет и все высматривает, где что лежит и где что можно переложить лучше.

Придет бывало лето и улетят зажиточные обыватели на лоно природы, как пчелы труженицы соберут мед с полей и принесут его на зиму в улей. Юношество все ото пропьет и съест, выиграет в карты, возьмет в приданое за зиму и затем опять повторяется тоже.

И чувствуется во всем этом даже своего рода сердобольность и круговая порука. Сорвется ли какой-нибудь юноша среди трудного пути и шлепнется об пол, и тут ему даже не дадут уйти со срамом и взяться за неблагородное занятие. Его пригреют свои - он прилепится тут же где-нибудь в передней и ползком станет просасываться опять вперед, опять вперед и, смотришь, выползет таки и сядет за стол.

Одно меня всегда удивляло - это не то спокойствие, с которым всякий, из них садился за чужой стол; спокойствие, с которым въезжал в квартиру другого, точно в свою, точно он сам следил все эти стены, покрыл обоями, наставил зеркал, наделал мебели, насотворил лакеев и курьеров и проч.; не спокойствие, с которым он обыгрывал в карты или уплетал за обе щеки добро зажиточных обывателей, - а то, как не могли чувствовать люди сколько-нибудь серьезные, что в таком положении юношества мало нормального и нравственного, и что придет время, когда оно должно будет измениться, когда само юношество должно будет понять его ненормальность, если ранее его не поймут этой ненормальности люди более солидные. По моему, всякий должен был ощущать всю глубокую жалость такого положения. Шли месяцы, годы - и все совершалось в благополучии. Золотое юношество трудилось; трудилось, как видели, в департаментах, трудилось в гостиных, трудилось наконец на улице. Да, это была наука, от которой никогда не было отдыха. Выйдешь, бывало, на Невский проспект. Солнце светит, или тусклая изморозь стелется в воздухе, а все народ снует, и золотые юноши и тут творят свое дело.

Полдень, почти свободно от них на тротуаре. Магазинщики бегут, идет рассыльный, плывет мать семейства в лавки, сопровождаемая лакеем, бродят провинциалы.

Стало едва смеркаться; точно фейерверочный бурак, пролетел воин на паре, перегоняя какую-то красавицу в бархатной шубе и забрызгивая грязью все окружающее, и затем, как по сигналу, высыпало это золотое юношество из департаментов. Что же, оно идет проминать усталые кости? Нет, оно и тут трудится. И каких тут нет между ними: всякие, от самых начинающих до самых кончающих. Конечно, самым юным и здесь приходится играть незавидную роль.

Вот они, голубчики, повысыпали, точно пчелы из ульев; вот один из них забежал в парикмахерскую, другой в перчаточную. Смотришь, уже тот самый молодец, пролетевший на паре, идет им навстречу. Один из юношей приложил руку к шляпе, точно моля о поклоне, но не получил поклона в ответ. Подъехали сани; из них вышли дамы и пошли вперед, - идут, точно показывают себя.

Двое из юношей отделились, подбежали с разных сторон и, приподняв шляпы, пошли рядом. Попадаются на встречу два солидных обывателя, идут важно, о государственных делах разговаривают. "Не протянут ли руки", думают юноши: "не скажут ли несколько слов; а может быть, который-нибудь из них, взглянув на дам, не пожелает ли познакомиться. Я познакомлю его с этою самою дамою, а она за то может ему замолвить доброе слово при случае обо мне". Но обыватели проходят важно, не обращая внимания на поклоны юношей. Вот бежит однако на встречу один и вставляет лорнет. Взглянув на дам, с хохотом сделал полуоборот и, точно не замечая юношу, идущего рядом, оттоптал ему ноги и вовсе оттер с позиции.

Юноша сделал скачок на месте от боли и почтительно, хотя и с болью в оттоптанных пальцах, повернул назад и пошел, приободряясь снова. Бродит у него такая мысль в голове: не попадется ли тут, положим, действительная статская советница N, не пригласит ли она его пообедать, а он извинится и скажет, что он обедает сегодня уже у графини такой-то. Через это он сейчас же возвысится в ее глазах, так что она тотчас же возьмет с него слово обедать завтра, да пожалуй найдет для него место в своей ложе сегодня же и скажет: "в таком случае, приезжайте к нам в ложу после обеда". А к этой ложе подойдет наверное тот самый обыватель, который оттоптал ему ноги, и увидав в ней его, юношу, как своего человека, обратит на это внимание.

Но действительная статская советница N не попадается. Вместо того, юноша встречается лицом к лицу со своим обер-начальником и его помощником, ломает шляпу и едва получает кивок в ответ, и идет далее, уже думая: "да не попадется ли наконец кто-нибудь, кто бы позвал на щи с кашей! ибо свистит в карманах".

Вот как жило золотое юношество. Но ведь это профиль только самых счастливых и притом профиль самый внешний и поверхностный. Что должны были бы мы изобразить, если бы опустились глубже в самый закулисный мир интриги и лизоблюдства? Каково наконец было положение тех, кому недоступно было самое поле интриги и кто сгнивал на трех рублях в месяц жалованья с семьей? Могло ли положение этих совершаться иначе как на чужой счет в тесном смысле? Была ли для них взятка обязательна? Итак, о какой же тут когда идти речь нравственности, о каких принципах?

Можно судить такое положение как угодно, можно объяснять и оправдывать его какими угодно обстоятельствами, но прежде всего нельзя им хвастать; во вторых, нельзя не признать, что оно обусловливалось ничем иным, как отсутствием прямой связи между образованием и куском хлеба, и в третьих, наконец, нельзя не признать, что самое это положение могло держаться присутствием, с другой стороны, даровых обеспечений, т. е. крепостных доходов, на которые жила, прямо или косвенно, вся часть общества носившего рубашку в брюки,- насколько она не жила на счет казны. Между тем число образованных для проформы приливало, а доходы проживались вместе с капиталами. Число алчущих стать ближе к чаше усиливалось, а чаша мелела, и притом мелела не только чаша помещичья, но и казенная. Должно ли это было дат себя почувствовать сколько-нибудь на положении людей, не обеспеченных, с знанием в руках, не дававшим прямо хлеба?

Наконец крепостное право прекратилось, помещик стал жаться и проживать выкупные свидетельства. Спрашиваю я, как же это должно было отразиться на его детях и должно ли было отразиться как-нибудь? Существуй действительная связь между образованием и куском хлеба, мы бы сказали, что детям ровно не было никакого дела до изменившихся обстоятельств. Но разве эта связь существовала на самом деле? разве грамотное дворянство без душ и капиталов, изготовленное в чиновничество, не было истинным пролетариатом? Не на то ли, что мы смутно чувствовали, нас стали поучать собственные дети и мы стали к ним в оборонительное положение? Но разве было чего пугаться в сущности?

Очевидно было; только вместе с крепостным вопросом рождался и детский, что обеспечивая крестьян, справедливость требовала также подумать о детях не в том смысле, чтобы давать им наделы, а в том, что образование людей, готовившихся жить в не-крепостном обществе, должно было быть несколько иное, не только по своему нравственному, но и материальному характеру. Уничтожая крепостные отношения между мужиками и помещиками, обратить внимание и на вещи связанные с этими отношениями в других положениях. Такая вещь, обусловленная чисто крепостными отношениями, была в нашем образовании. Это была именно та чисто формальная роль, какую играло в жизни отсутствие связи между образованием и обеспечением. Последствия второго условия всегда отражались дурно на общественной нравственности, но условие это при крепостных отношениях было во крайней мере физически терпимо; теперь обстоятельства изменились, человек, который обязывался самым анти-крепостным началом жить не на чужой счет, а на свой собственный, имел в виду всю перспективу пролетария, если образование, на которое он тратил время и последние средства, служило только искусством для искусства, приятным препровождением времени. Об этом, как хотите, а должны были подумать дети. В этом-то заключается их вопрос.- Нужно было очевидно одновременно с крестьянским решить и этот вопрос, или по крайней мере заметить его присутствие. Нужно было признать существование связи между образованием и обеспечением за нечто по крайней мере совершенно уже теперь неизбежное и в этом смысле, снисходя к меньшей братии, не исключать явного из нашего сердоболия, обеспечивая крестьян, обеспечить и детей.

Но если мы не умеем применять нашей жизни к обстоятельствам, то она сама начнет применяться к этим обстоятельствам; так было и здесь. Если мы не видели детского вопроса, то он сам должен был указать на себя и указать себя тем, что сами дети стали применяться к новым обстоятельствам и стараться устроить как-нибудь отсутствующую связь между куском хлеба и воспитанием. Эта-то вот забота о куске хлеба нам показалась с их стороны материализмом, а от материализма во все четыре стороны дорога открытая, в ней сколько хватит красноречия - все вероятно.

Я должен заметить однако читателю, что тут с его стороны была маленькая недобросовестность: он смешал и принял материальное обеспечение за материализм, и на каламбуре основал весь свой процесс детям. Постановка своего вопроса детьми не имела в себе первоначально ничего такого, что бы оправдывало такое смещение, она выразилась в усиленном стремлении к образованию вообще, не к такому формальному образованию, какое было в обыкновении прежде, а более серьезному, и между прочим в усиленном стремлении к образованию реальному, эта-то последняя тенденция и послужила первым поводом к подозрению о развитии в молодом поколении материализма. Но мы теперь можем догадываться, в чем была тут сущность дела.

Два рода школ и факультетов существовало у нас до сих пор - классические и реальные.

И то и другое изучение составляло специальности; и то и другое избиралось юношеством, смотря не по вкусу и призванию только, а смотря также по куску хлеба, который дает каждое. Люди с классическим образованием имели у нас два пути, педагогику и службу. Реалисты, кроме этих двух путей, могли становиться частными механиками, химиками, инженерами, медиками и проч. Ясное дело, что кусок хлеба для последних был разнообразней, - рынок их знаний был шире сам по себе. Но за то реальные факультеты требовали более труда, более терпенья и усидчивости. Факультет медицинский и математический были труднее факультета юридического, административного, филологического. Они давали между тем одинаковые права службы, и пока служебная конкуренция была не слишком велика, пока существовало крепостное право, и следовательно масса дворянства, приливавшая в университет, имела в виду более или менее готовое обеспечение, до тех пор масса учащихся приливала преимущественно в факультеты наиболее легкие, оставляя нас без техников, химиков и проч., доводя служебную конкуренцию до совершенной борьбы из-за средств существования.

Но крепостное право должно было пасть, средства дворян сократиться, число домашних наставников также; значительная часть дворян не могла рассчитывать на возможность прожить на собственные средства за то время службы, пока служба эта не могла их сколько-нибудь обеспечить, а известное дело, что обыкновенная служба представляла на низших местах весьма малое обеспечение. В то же самое время шло сокращение штатов.

Понятен ли был при таких условиях отлив людей к реальным знаниям? Ясно, что этих знаний искало само юношество, как наиболее обеспечивающих. Но вот с насмешек над этими-то стремлениями, с насмешек над детским куском хлеба, как известно, и началось наше отношение к детскому вопросу. Это и были Базаровские лягушки. Таким образом вместо того, чтобы обратить внимание на эти простые в существе обстоятельства, мы сразу их не поняли, и я не знаю, не играло ли в этом непонимании, кроме непонимания, еще застаревшее чувство барства.

Не считал ли наш читатель образование для куска хлеба просто чем-то унизительным и вследствие этого унизительными для своих детей все познания, дававшие прямой кусок хлеба. Если, не кончая курса в одном из заведений, из которых массами вырабатывались прежние золотые юноши, сын читателя свертывал с дороги и уходил в горшко-обжигатели, - это казалось уже непокорством.

Будь читатель сколько-нибудь рассудительнее, он сообразил бы, что его детище поступает здраво. Но вместо того читатель выгонял сына, обругав его за такие понятия, а дочь запирал на четыре замка и назвал все это бунтом.

Но сын все-таки уходил в горшко-обжигатели, ибо его гнала нужда, а читатель считал свою семейную гордость попранною, и воображение его стало переполняться косматыми, неумытыми фигурами, о которых пошли толки в обществе, фигурами, выражающими собой детское непокорство. С тех пор, где бы он ни появлялся в толпе, ему казалось, что его окружает орда косматых фигур и с презрительной усмешкой глядит на него, и узнает он между этими фигурами собственное детище. Отравлены все его успехи и наслаждения. Кажется ему, что везде торчат эти неумытые фигуры и всюду преследуют его своими взглядами и в этих взглядах читает он точно укор всей своей жизни.

Факта этой косматой фигуры не может переварить читатель, ни разрешить: она портит ему сон и пищу.

Читатель не спрашивает однако, кто прокормит непокорного горшко-обжигателя, если даровые обеды закрываются. Да если б и были даровые обеды,- портной закрыл кредит, не на что купить фрак. Хореографические способности негде показывать также. Занять не у кого, некого даже обыграть в карты.

Если бы я сказал теперь однако, что все практическое выражение опасного резонерства, которое мы преследовали вместе с стрижеными девками и косматыми нигилистами, состояло в искании труда, дающего кусок хлеба - в таких занятиях, в каких прежние отцы не привыкли видеть своих детей; если бы я прибавил, что взглянуть серьезно на детский вопрос нам прежде всего помешало собственное барство, то вряд ли встретил бы сознание в этом со стороны читателя. А между тем каждый из них должен очень хорошо знать, что такое стриженая девка - это дочь - пожелавшая работы, - что такое резонер - это юнкер, поступивший в технологи.

Таким образом вместо того, чтобы обратить внимание на самые простые в сущности обстоятельства и облегчить собственным детям средства обеспечить свое будущее положение, у нас все это приобрело смысл вольнодумства и окрестилось в нигилизм, а образ благонамеренного юноши слился с тратой времени на пустые занятия, которые сулят в будущем круглую необеспеченность. Мы точно думали, что общественное спокойствие более всего будет поддерживаться переполнением общества людьми, которые менее всего найдут в нем себе обеспечения. Вот в сущности вещи, которыми били по голове, из которых старались слепить политическую партию, вещи, которые вздували всеми силами и старались выдать за агитацию.

В нравах юношества действительно начиналась перемена, и нельзя сказать, чтобы она начиналась к худшему, потому что вместо того, чтобы учиться бить стекла в трактирах, наше юнкерство стало учиться чему бы то ни было. Но мы хотели во что бы то ни стало, и не удивительно, если достигли отчасти, чтобы наш юнкер превратился не в человека умеющего по крайней мере хоть слепить горшок, - а в философа, который думал бы, что если он лепит горшок, то он не горшок лепит, а производит политическую агитацию. Нужно было, чтобы его самое простое само по себе явление, стремление связать кусок хлеба с образованием - совпало с тем обстоятельством, что у гимназиста Горобца (классика, заметьте) попался в кармане запрещенный листок, чтобы и то и другое явление было принято за одно, и то же стремление к куску хлеба объяснено было почти бунтом. Нужно было мало того, чтобы тот же гимназист Горобец узнал из уст публицистов, что если он хочет быть действительно запрещенным лицом в обществе, он должен изучить естественные науки, и когда у него отняли запрещенный листок, он мог себя успокоить тем, что продолжает демонстрировать более дешевым способом, изучая химию. Таким образом создан был Горобец-болван, демонстрирующий тем, что он болтает о реализме.

Что же мы имеем однако в результате такого пренебрежения к детскому вопросу, как вопросу экономическому? Мы имеем две вещи: с одной стороны известный процент ни к чему не приуроченного и осмеиваемого в самом молодом поколении базаровства, с другой стеснение образования, закрытие университетов для женщин и массу праздных кафедр и пустоту в открытых аудиториях.

Где твои дети теперь, читатель, что они делают, учатся ли чему, и чему - я об них ровно ничего не знаю и потому-то спрашиваю тебя, учатся ли они чему либо такому, что даст им прямо кусок хлеба, или перешибленное политическим процессом стремление к образованию готовит в молодом поколении пролетариев?

За что же вся масса юношества, в котором обнаружилась тенденция искать себе трудового куска в будущем, без расчета на готовое обеспечение, интриги и протекцию, подвергалось открытому подозрению всякой инкриминации?

Уже процент необеспеченного образованного юношества составляет насущный факт, и это юношество голодает. Такой ли это факт, чтобы не стоило обратить на него никакого внимания. Я осмелюсь спросить, знаем ли мы, на сколько оно в самом деле голодает, и известна ли нам статистика этого голодания. Не время ли обратить внимания на эту сторону дела. Не время ли тем в особенности, которые так много хлопочут о нравственности этого поколения, понять, что эта нравственность не будет дана ни школьной дисциплиной, ни навязыванием одного вида образования преимущественно перед другим, ни лишением этого юношества куска хлеба, а именно этой связью между куском хлеба и образованием, в которой первое начало всей педагогики. Но они-то именно полагают, что лучшая школа нравственности есть голод. Это все те же розги, о которых писал Добролюбов, и которые разрушали всероссийские иллюзии, все та же удачно примененная пощечина гатчинского наставника, только на политической сковороде. Такова сущность вопроса. В следующий раз мы скажем специально о причинах, мешающих нам проникнуться до сих пор этой сущностью, о специальных заслугах в этом случае заплечного публициста, принявшего и в этом случае - роль заплечного мастера нашего детства.

II.

Дворянство должно изменить свой образ жизни; оно должно изменить вместе с тем и образ мыслей и понятий, оно должно изменить и систему воспитания. В этом оно еще не убеждено. Оно любит однако напоминать о том, какие оно принесло жертвы за последнее время из своего кармана, и если оно в самом деле убеждено в этих жертвах, то в его рассуждениях оказывается противоречие. Рассуждение следует вести так: если были принесены жертвы и притом значительные, то жертвы эти не могли быть ничем иным, как вычитанием из дворянских достатков. Грош, переложенный из одного кармана в другой, есть во всяком случае грош, отнятый у того кармана, у которого он отнят. А если мы сами говорим, что у нас убыли не гроши, а целые состояния, то отсюда логически вытекает то заключение, что мы не можем рассчитывать на тот образ жизни, на который рассчитывали прежде. А если мы меняем образ жизни, то должны изменить вместе с тем и наши понятия и систему воспитания. Между тем на самом деле мы рассуждаем совершенно обратно. Мы принесли, говорим мы, значительные жертвы, мы отдали чуть не половину наших состояний на общее дело обеспечения крестьян - и продолжаем рассчитывать на прежний образ жизни, на прежние нравы.

Пять лет к ряду общество представляется защищающим свое барство в различных оттенках, под различными предлогами и основаниями. Общество протестует против осквернения дворянских рук не-дворянским трудом. Органы, принявшие на себя защиту наших интересов, не скажу - с возмутительным цинизмом, а с идеальной бестолковостью выставляют на вид нашу прожорливость, нашу способность распоряжаться только таким сумасшедшим образом нашими остатками, за который по закону эти остатки следует брать под опеку. Все это для того, чтобы потешить барское самолюбие, спасти отцовский дух беспечности и самодурства в детях.

Аристократическая жилка раздражается, муссируется дух барской расточительности и вместо того, чтобы думать о работе, дающей кусок хлеба, мы рассчитываем еще на медные деньги сыграть роль общественных деятелей и покровителей бедности, патронизируя учреждения различных благотворительных обществ в новом вкусе пятью рублями, недоплаченными по этому случаю по счету прачке.

Одно из двух: или мы в самом деле можем еще проедаться, можем содержат на оброки и поземельные доходы по-прежнему целый хвост цивилизованных пролетариев, не приуроченных к делу, можем воспитывать из наших детей салонную сволочь, - и тогда, значит, о каких же мы толкуем значительных пожертвованиях? Очевидно, что или принесенные жертвы незначительны для того, чтобы отразиться сколько-нибудь на наших нравах, - слишком незначительны, чтобы заслуживать название жертв; или в самом деле время наших достатков прошло и тогда невозможно более барство, и продолжать воспитание детей в смысле этого барства составляет уголовное перед ними преступление и самый нелепый обман. Таково противоречие, которое жует, пережевывает в последние пять лет общество, раздраженное грубостью вольноотпущенных, закрытием кредита, ничтожеством дохода. И это-то вот противоречие стараемся мы выдавать в нашем слабомыслии за любовь к отечеству, оправдать пользой. Польза отечества в нашем мотовстве - для того, чтобы снасти принцип барства, служивший опорой порядку. Загадочно! Будем же решать эту загадку, будем взвешивать и самый принцип мотовства и его аргументацию отечественной пользой; авось узнаем этим путем, о чем в сущности хлопочут, сами того не сознавая, наши баричи.

В человеке существует особенное свойство приноравливать свои понятия в своему положению, искать в этом положении успокоительных и ласкающих самолюбие сторон, и он находит эти стороны во что бы то ни стало и во всяком случае. Он всегда сумеет осветить в своем воображении известные его стороны так, чтобы найти в них источник гордости для себя, несмотря на то, стоят ли эти стороны его гордости или нет. Работник, крестьянин, лакей, купец или барин - в каждом положении скрыта своя социальная гордость, в каждом положении укрепилась и живет преемственно чрез поколения своя доля презрения к другим положениям и своя гордость, уважение и привязанность в особенностям своего собственного. Есть такая гордость в русском крестьянине, направленная против всего, что не мужик. Она была еще заметнее в нашем лакействе, которое считало для себя обидным возвращение к мужицкому положению. Эта-то спесь особенностями своего положения существовала в так называемых цивилизованных слоях. Не разбирая, хороши или дурны те особенности, которые нам принадлежали, мы гордились ими, как нашими личными особенностями. Мы привыкли смотреть на эти особенности, как на нечто нравственно ценное просто потому, что они составляли особенность нашего положения, и болезненно смотрели на их утрату, как на ущерб нашей гордости и оскорбление, хотя бы в сущности наше нравственное положение только выигрывало вследствие таких утрат, хотя бы потеря этих-то именно особенностей и давала нам право гордиться чем-нибудь, а сохранение их в сущности нас только унижало.

Что безнравственнее, в сущности, жизни на чужой счет; а между тем эта-то жизнь на чужой счет составляла всю подкладку барской крепостной гордости. На этой подкладке выросли известные понятия о достойном и унизительном, выросли и утвердились совершенно однообразно, с пунктуальной тожественностью - везде, где люди находились в одном положении. Барство везде, где оно ни существовало, было тем горделивее, чем шире оно могло распоряжаться чужим трудом, и видело доблесть в тратах на широкую ногу. Между тем как работник утешался в своем удрученном положении и гордился именно тем, что все его траты оплачиваются его личным трудом, барство везде смотрело на пропитание личным трудом, как на нечто для себя оскорбительное, - в то время как это-то и составляло гордость работника.

Понятно, что в существе дела не может же быть вещей, оскорбляющих и унижающих одного человека и не унижающих другого. Не может же быть этого разделения людей на категории, из которых для одной было бы в самом деле достойно то, что для другой оскорбительно. Кто-нибудь был здесь неправ, или мужик, или барин. И выбирая между двумя мнениями, мы теперь не затруднимся конечно решить, что был скорее в праве гордиться тот, кто гордился личным трудом, чем тот, кто гордился личной расточительностью этого труда. Но такова сила привычки, что несмотря на анализ, на логическое убеждение, человек все-таки готов хвастать своими дурными сторонами и считать для себя оскорбительными более нравственное положение, более достойные условия.

Органы продолжают хвастать от лица нашего цивилизованного общества этими именно привычками, в которых общество уронило свое нравственное значение.

К чести или не к чести этого общества, я должен однако сказать, что оно никогда не понимало настоящей причины, в силу которой оно училось гордиться этой властью над чужим трудом и возможностью расточительности. Оно не понимало, что поддерживая в нем эту гордость, думали поддержать в нем вовсе не расточительность, а возбудить дух приобретения, который составлял действительный залог аристократизма, как сословной силы. Оно понимало свое барство грубо и материально, иначе оно не издерживалось бы и не проматывалось, между тем как теперь всю политическую роль оно полагало в мотовстве. Хорошо это было или дурно, но в этом заключается серьезное условие, решающее его вопрос.

Печально повесив нос, рассуждая теперь над своим положением, оно довольно, когда его тешат картинами застольного пьянства, когда его раздражают против людей, пытающихся примениться в новым условиям и стать на несколько иную точку зрения в тому, что стоит гордости или нет. Оно довольно, когда его усыпляют надеждами на то, что можно еще воскресить растраченные доходы, испортив положения 19 Февраля, поддержав дух барства в школах и молодом поколении, отняв кусов хлеба у детей и женщин. Его теперь надоумливают о том, что оно должно сплотиться в корпорацию; учат, что в его прошедших доходах заключались не только доходы, а политическая сила; т.е. обеспечение на будущее время таких же доходов, такого же барства, утратив которые, оно утратило вместе с тем и в жизни возможность удержат за собой какие-либо привилегии. Его учат с чаяния поставить своих детей, что называется, в упор к стене, лишив их куска хлеба для того, чтобы масса созревающего юнкерства, лишенная положительных знаний, масса истинных пролетариев, была вынуждена очертя голову и во что бы то ни стало желать дарового куска и таким образом поддерживать принцип барства. Все это-то вот называется патриотизмом. Почему, на каком основании патриотизм может нуждаться в этом барстве? знают ли наши философы, настаивающие на спасении барского начала, в чем полагалась историческая роль этого барства, в чем заключались его аргументы, которыми оно защищало себя теоретически, как политический принцип в тех местах и в те времена, когда оно считалось необходимым элементом цивилизации?

Я укажу на эти аргументы "против себя" для того, чтобы ничего не оставить в стороне и без возражения. Барство, говорят, играло в политическом отношении двоякую роль, его оправдывающую. Оно составляло средство, дисциплинирующее массу. Поэтому-то оно и называло себя опорой политического единства. Барство с другой стороны играло роль цивилизующую; оно, живя на готовые средства, не тратя времени на грубый труд, служило тем укромным углом, в котором находила свое помещение и приют цивилизация. Потому-то, говорят, нельзя относиться к нему с такой бесцеремонностью - ибо, посягая на него, мы посягаем и на орудие централизации, посягаем и на нашу цивилизацию.

Согласимся, что это барство служило таким орудием централизации, что при его существовании могла развиться в известных пределах цивилизация, плодами которой оно одно, говоря между прочим, и пользовалось только. Остается затем все-таки вопрос: какую дисциплину и какую цивилизацию приносило это барство?

Всякое орудие ценится по его результатам и по действию - бывают орудия, дающие большие и меньшие результаты в тем же направлении; бывают орудия грубые и несовершенные, с которыми при всем искусстве достигаются только весьма недостаточные результаты, влекущие за собой с другой стороны страшные пожертвования; орудия, при помощи которых можно достичь только весьма условного и ограниченного успеха, и нельзя, несмотря ни на какие усилия, достичь большого успеха, потому что эта ограниченность заключается в свойствах самого орудия. - Человечество в своем развитии начинает вообще с пользования такими несовершенными и непосредственными орудиями и только опыт и постепенное развитие приводит его к пользованию средствами более совершенными и более успешными. Никто не станет утверждать конечно, чтобы такое орудие, первобытное и несовершенное, было навсегда самым пригодным к делу человечества, потому что в известный период невежества оно служило первым средством достижения известных результатов. Но таким-то грубым орудием дисциплинировать массу и было барство и крепостничество. Вопрос поэтому не в том, служит ли барское начало орудием известным целям, но каким орудием оно было для этих целей, достаточно ли пригодным и совершенным для того, чтобы можно было о нем говорить серьезно, как о средстве, дающем политическое единство и цивилизующем. Вот тут-то именно и оказывается, что это было начало, задерживающее самое объединение масс на весьма грубой и недостаточной степени - задерживающее цивилизацию на известной грубой степени, далее которой в связи с этим началом не может развиваться цивилизация. Барское начало являлось централизующим тогда, когда для объединения людей вообще было одно средство - война, и не было сознания ни других связующих средств, ни сознания самой выгоды от объединения. В это время объединение представлялось в чисто политической военной форме и это политическое объединение приносила с собою политическая власть, извне налагавшая его и приносившая чуждую массам дисциплину. Понятно, если эта власть искала поэтому сделки с барским началом для дисциплинирования.

Но с тех пор понятие о централизации или дисциплине пережило эту грубую форму, потому что явились и указались сами собою иные орудия и средства объединения, иные причины объединения, кроме посягательства на чужой личный произвол.

Эти орудия - те выгоды, которые извлекают люди из взаимных дружественных сношений, из взаимного подчинения друг другу, из взаимных связей друг с другом и дисциплины. С помощью такого сознания люди, нет сомнения, способны устроить между собою такие связи, провести начало объединения в такой форме, которым конечно уступает грубое начало крепостного объединения. После этого понятно, что барское начало представляет собой дисциплину в грубой форме, удерживает народ от более тесного, совершенного объединения. А если в объединении людей их сила, то барство, стало быть, служит уже источником политической слабости народа в сравнении с народом, дисциплинированным иначе. Формы самобытного хозяйства, задатки которой представляет народное село с своей землей, не обязательной работой на землевладельца, конечно не менее связывают, цивилизуют и дисциплинируют, чем барские владения, - несомненно теснее и рациональнее связывают людей, чем крепостная община, но они-то упраздняют барское начало в деле дисциплины, и потому понятно все нерасположение первого к этой форме народного труда.

С другой стороны барство везде употребляло все средства для того, чтобы препятствовать этой форме объединения, и потому-то нигде до сих пор дело взаимной дисциплины не привилось и не развивалось до той степени, чтобы сплотившиеся корпорации могли на самом деле положить предел всяким толкам о необходимости барской опеки в той или другой форме над народным трудом. А потому-то в конце концов мы не можем даже сказать, на сколько в самом деле барское начало служило опорой политического единства и насколько препятствовало более прочному политическому единству, и не устроилось ли бы это единство в более прочном виде помимо помехи в этом деле барства. К чему же мы станем поощрять после этого барство? Ясно к чему,- к тому, чтобы иные люди раньше нас вступили на путь свободных корпораций и оказались лучше объединены и, политически сильнее нас.

Что же касается цивилизующей роли барского начала, то она слишком очевидно исключительная, слишком условная для того, чтобы стоило на ней останавливаться. Рабочая корпорация представляется не потому только предпочтительною перед владельческой в ее разнообразных формах, что она сильнее; но она потому именно сильнее, что более оставляет в своих руках из того, что вырабатывает, а потому является и вместе с тем цивилизованнее. В одном случае мы получаем цивилизованную или полуцивилизованную единицу на темную массу, в другом - общую цивилизацию; тут выбор не может быть затруднителен. А если цивилизация есть сила, то ясно, что барское начало, уединяющее цивилизацию в ограниченную часть общества, ослабляет политическую силу народа.

Итак, какие же были бы патриотические причины поддерживать у нас это начало? одна причина - дать другим опередить нас еще более в цивилизации.

Таким образом сохранение барского начала оказывается политической бестактностью с двух сторон, в смысле развития тесных отношений между людьми, в смысле цивилизации. Для того, чтобы все это стало наглядно, стоит только сравнить те общественные формы, которые дает это начало в результате, с формами им противоположными. В первом случае мы имеем крепостные общины, населенные привязанными в ней законом рабочими силами, можем иметь в виду и впредь селения или фабричные общины владельческие, населенные наемными людьми или работниками. Одно то обстоятельство, что люди из крепостных рабочих становятся наемными, не меняет еще в существе самых результатов. Народный труд продолжает направляться не на те предметы, которых требуют народные нужды, а на те, пользование которыми допускают средства предпринимателя - капиталы скопляются не в народе, а в руках лиц, работающих батраками. Народ остается по-прежнему беден и нецивилизован, а составляются отдельные состояния, которые тратятся и употребляются тем же порядком, как и в крепостных условиях. Как бы ни были значительны эти отдельные капиталы, но они никогда не сравняются с теми, которые образуются в том случае, когда состояния разливаются в массе. Часть единичных капиталов уходит всегда на роскошь, тратится убыточно и ежегодно вычитается из народного богатства. Промышленность устраивается в расчете на потребителей роскоши, и потому направляется всегда ложно и устраивается не для всех, а для исключительных состояний.

Никогда, в самые цветущие времена аристократических состояний, при помощи скопления огромных богатств в отдельных руках, не могло быть осуществлено и тени тех предприятий, которые могли быть осуществлены, в Европе в последнее время. А эти предприятия были именно осуществлены не на отдельные капиталы, а на незначительные мелкие капиталы, собранные в среднем классе. Если же такого ничтожного разделения и образования средних достатков в среднем кругу, какое произвело в Европе уничтожение крепостного труда, было достаточно для осуществления предприятий, о которых никогда не могли мечтать капиталы аристократической эпохи; то мы едва ли можем составить в настоящую минуту достаточно верное понятие о громадности той силы, которая окажется в руках общества, где такие средние достатки станут достоянием большинства. Таким образом, если изменение крепостного труда на наемный и дало Европе серьезный перевес перед нами относительно успехов во всех отраслях хозяйственной и умственной культуры, то это не потому, что наемный труд способствовал к скоплению отдельных громадных состояний, а потому только, что он прежде всего дал возможность развиться до известной степени и массе мелких состояний.

Разлив богатств в массу составляет таким образом настоящий критериум и признак народного могущества, а вовсе не образование отдельных огромных состояний. Потому-то осуждается с политической точки зрения не только крепостное барство, но и барство промышленное, ибо если первое не дает вовсе развиваться каким либо средним достаткам, то второе допускает такое развитие в слишком ничтожных и ограниченных пределах. А между тем следует, кажется обратить внимание на то, что между народами, как политическими единицами, идет та же конкуренция из-за богатств, как и между отдельными лицами. Никакой стачкой, никакой дипломатической сделкой государство не обяжется не развивать своего богатства далее другого. Пока возможно было опережать друг друга в богатстве, опираясь на крепостной труд, до тех пор отдельные лица стояли за крепостное право и сами государства держались этой системы. Точно также, пока возможно богатение, опирающееся на наемную систему, пока ни одно государство не вынуждено было искать источников дальнейшего богатения в дальнейшем разливе богатств в массу, до тех пор Европа может держаться условной степени разлива богатств в массу, которую допускает ее батраческая система. Но нет сомнения, что существующие государства будут вести неограниченную войну из-за богатств, а потому, идя далее, будут вступать в нее решительнее на путь разлива богатств в массу. И счастливейшим будет то, конечно, которое раньше других вступит на этот путь. Счастливейшим потому, что сумма единичных капиталов, как бы они ни были значительны, всегда составит дробь в сравнения с теми капиталами, которые могут быть во всякое время составлены из средних достатков массы в том случае, когда масса пользуется этими достатками. Распространение достатка в массу составляет поэтому закон политического роста и силы нации,- закон, приближаясь к которому, они только и опережали друг друга в своем развитии...

Взаимная конкуренция между народами из-за богатств - вот та движущая сила, которая деятельно заставляла их вступать на путь все большого разлива богатств и образования средних состояний. И как бы они ни шли медленно по этому пути, несомненно, что они вынуждены политическим интересом заходить по этому пути все далее и далее.

Как ограниченное развитие богатств, допускаемое крепостными условиями, составляло приговор крепостной системы, точно также и ограниченное развитие богатств, допускаемое батраческой системой, составит и политический приговор на смерть этой системы.

Государства Европы, придерживаясь внутри монопольных или аристократических систем хозяйства-крепостной или батраческой,- тем самым останавливали, выражаясь безусловно, развитие своей силы и своих богатств. Но между ними самыми отсталыми и несчастными были те, которые держались монополий в грубейшей форме; так государства, державшиеся крепостной системы, наименее допускавшей образование средних достатков, играли и наиболее второстепенную род относительно цивилизации и материального богатства. Ни пространные владения, ни масса зависимого населения не давали России возможности конкурировать относительно цивилизации и развитии богатств с Европой. И напрасно было бы конечно скрывать тот факт, что страна наша эксплуатировалась в материальном отношении европейцами почти как колонии. Система монополий, допускавшаяся внутри, отражалась таким образом совершенно категорически и на внешних отношениях к другим государствам, и здесь в результате государство расплачивалось тем более отсталым и зависимым положением, чем более монопольным оттенком отмечена была система его внутреннего хозяйства, чем менее способствовала эта система развитию средних достатков.

Как развитие высказанного закона о том, что усиление материального могущества прямо пропорционально развитию средних достатков, мы можем поэтому признать неизбежное отражение уклонения от этого закона на внешнем положении каждого государства. Мы утверждаем: что хотим, "чтобы Россия вышла из своего отсталого положения относительно Европы, чтобы она догнала ее, и чем скорее, тень лучше". Но как же она достигнет этого, как не сознав, что единственный путь, ведущий к материальному могуществу, есть развитие средних достатков в массе, и выполнив это требование? О разливе богатств в образовании средних достатков в массе; о перенесении центра тяжести культуры в массу, заставляет нас хлопотать наш собственный политический интерес, - а вовсе не о барстве.

Защита барства играет поэтому, как видите, весьма жалкую роль в вопросе патриотизма. И я не знаю большей политической бестактности, которую могло было сделать правительство его поощряя, и точно так же не знаю, как назвать патриотизм, хвастающий своей, расточительностью.

Европа, видите ли, будет идти к тому, чтобы богатеть на счет, образования средних достатков; она будет хлопотать о корпоративном труде; о рабочих обществах; мы будем все это называть еще социализмом и занимать европейский капитал на условиях для того, чтобы отдавать их на поощрение владельческих хозяйств, дающих нуль процентов, и бескорыстный патриотизм будет нами руководить пре этом.

Очевидно, защита барства в принципе вряд ли не заслуживает названия совершенно противного патриотизму, и вопрос сводится на личный вопрос поддержать разрушившиеся в барстве состояния. В этой-то форме и займемся теперь вопросам. В этом-то смысле спрашивается, не есть ли пустая иллюзия весь наш расчет поддержать эти состояния, поддерживая барство как принцип, не есть ли это напрасное раздражение воображения, ни в каком случае не осуществимое? И не самое ли рациональное и единственно возможное, о чем может идти речь, это - облегчение, которое могли бы найти землевладельцы в поддержании ценности земель, у них оставшихся?

Две формы хозяйства поставлены крестьянской реформой рядом: старые помещичьи усадьбы с вольнонаемным трудом и крестьянское сельское общество. Одна из этих форм должна выгореть; две рядом процветать не могут: или крестьянское хозяйство возьмет перевес, или помещичье. Если случится последнее, то крестьяне превратятся в батраков, а нынешние помещики в конец разорятся и сдадут земли за бесценок кулакам-промышленникам, которые и будут настоящими помещиками. Если случится первое, то выиграют и крестьяне и помещики, ибо земля последних скорее найдет выгодных арендаторов и покупщиков между крестьянскими обществами, чем между случайными промышленниками из кулаков, и это тем скорее и выгоднее, чем в лучшем положении будут находиться крестьяне.

Помещики, сколько известно, утверждают, что они не могут конкурировать с крестьянами и следовательно обрабатывать сами своих земель, и между тем все-таки продолжают толковать о поземельном кредите на поправление своих хозяйств. Получая самый ничтожный процент от хозяйства, они не могут, стало быть, и выплатить процентов с тех капиталов, которые могут быть им даны взаймы для поддержания их хозяйств. Поддержать их хозяйство есть, стало быть, одно средство, это - зарезать крестьянское хозяйство, не хозяйственным, а насильственным путем-путем привилегий. Если же дать помещичьим хозяйствам только капиталы на поддержку хозяйств, т. е. остановиться на полумере, то это будет значить только растратить капиталы, не поддержав помещичьих хозяйств -растратить капиталы, которые с большею выгодой для самих помещиков могли бы быть употреблены на поддержание не помещичьих, а напротив крестьянских хозяйств. Если кто нуждается поэтому в кредите, то это именно крестьянские общества, для того, чтобы иметь возможность купить помянутые земли к выгоде последних же, а вовсе не помещики.

Таким образом представляется такая альтернатива: или зарезать крестьянское хозяйство не хозяйственными путями, или в выгодах самих помещиков поощрять эти хозяйства, потому что с развитием крестьянских достатков и промышленности неизбежно возрастет и ценность помещичьих земель,- и эта-то поддержка для меня представляется единственно основательною, на которую можно рассчитывать для облегчения участи землевладельцев.

Если же остановиться на полумере поощрения помещичьих хозяйств, то не выиграет уже ни помещичье хозяйство, ни крестьянское, а выйдет новая комбинация, худшая из всех, потому что она не принесет пользы ни помещику, ни крестьянину. Помещик зарвется долгами, его земли пойдут с молотка и будут скуплены кулаками, вместо крестьянских обществ, скуплены за ничтожную плату - тогда-то действительно выгорит барство но оно выгорит не для тех вовсе, кто о нем хлопочет теперь, оно выгорит в пользу кулаков-промышленников. Поэтому, исправить положения 19-го Февраля в пользу помещиков нельзя, как думают наши баричи, можно только испортить положения 19-го Февраля для крестьянских обществ; исправить же их можно только для кулаков-промышленников, которые при недостаточном развитии крестьянских обществ и дальнейшем разорении помещиков поддержками и кредитами, скупят рано иди поздно помещичьи земли с молотка. Я не знаю поэтому, какую выгоду находят защитники дворянских интересов в поддержке барского начала. На мой взгляд вся эта поддержка есть бескорыстнейшая из услуг и жертв со стороны дворянства своими собственными интересами в пользу кулаков-промышленников. И этого-то вот не видят слабоголовые дворянские публицисты. Каковы бы ни были последние результаты, если бы мы предположили, что нашим адептам барского толка удалось к разорению крестьян вновь утвердит у нас барские отношения в той или другой форме, сохранят барские нравы и привычки, барскую цивилизацию и обеспечить царства стерляжьих миров, безумных содержанок и т. п. - все это имя будет устроено не для того барства, о котором они хлопочут теперь; - все это ими будет устроено и всем этим воспользуются только кулаки-промышленники. Они будут барствовать во всяком случае. И их барство ничем не улучшит положения, а напротив только ускорит разорение и ухудшит положение нынешнего владеющего сословия.

Повторяем, этому последнему не спасти своего положения. У него нет для этого ни капиталов, ни предприимчивости, ни промышленных и реальных знаний и опыта. И потому, если уже выражаться их языком, им остается выбирать между двумя видами барства, или барством крестьянского села, крестьянских и городских общин, или барством кулаков-промышленников. В этом-то с точки зрения их интересов не может быть, говорю я, затруднения. Не умеющие наживать, лишенные предприимчивости, знания и энергии, ограниченные в своей предприимчивости эксплуатацией своих земель, которая не может продолжаться выгодно по их собственному сознанию - они могут рассчитывать на одно, это на ценность своих земель. Если их положение жалко и сомнительно, то это потому, что земля эта имеет сама по себе слишком мало ценности. Для них остается поэтому одна возможная надежда, один расчет, это-чтобы земля эта приобрела большую ценность. А земля может приобрести эту ценность только при возрастании общего богатства, с успехами народной производительности, а не при ее дальнейшем упадке. Всякий же заем, заключенный лично нынешними владельцами для поправления собственного хозяйства нынешних владельцев, только уронит еще более производительность, поведет в убыточной растрате труда капиталов и следовательно в конце концов еще более убьет и понизит ценность помещичьих земель; земли эти тем легче перейдут за бесценок в руки кулаков-предпринимателей в ущерб помещиков и совершенный ущерб их детей, которые будут воспитаны в гостинном тунеядстве и не будут знать, за какое дело взяться ради куска хлеба. А можно рассчитывать и по тем процентам, на которые может быть заключен такой заем, и по тем доходам, которые могут быть получены от имений землевладельцами, что никакой заем не может быть ими выдержан. Возрастание поземельной ценности представляется поэтому единственным условием, от которого может ждать кой-каких достатков настоящее владеющее сословие и для себя, и для своих детей.

И так, спрашиваю у них еще раз, что же для них выгоднее; - когда их земля должна подняться в цене равномернее, быстрее и повсеместнее? Не тогда ли именно, когда разовьется промышленность и предприимчивость крестьянских сел, а не одиночная, разбросанная и случайная предприимчивость кулаков-предпринимателей? Есть ли для них какой-либо расчет стеснять развитие богатства крестьян и их обществ, убить развитие сельских обществ и предприимчивость какими бы то ни было внешними мерами, отнять в свои руки и истратит попусту капиталы, которые могли бы быть отданы именно на развитие промышленности крестьянских обществ для того, чтобы в конце концов отдать свои земли за бесценок случайным спекуляторам и оставить детей без средств?

Итак, даже с чисто эгоистической точки зрения, не говоря уже о нравственных и патриотических целях, для нашего владельческого сословия менее всего представляется выгодною та защита барского начала в ущерб крестьянам, какую они преследуют пять лет сряду в ущерб себе, в ущерб народу, в ущерб собственным детям. Они готовят себе последнее разорение, народу царство кулаков-предпринимателей, своим детям лакейскую службу у этих кулаков за прилавком. Они готовят этим детям даже нечто лучшее. Уже не малая доля их и до сих пор жила лизоблюдством и прокармливалась откупщиками, разжившимися ростовщиками и счастливыми аферистами всякого рода. Когда разовьется новое царство кулаков-промышленников, тогда презирающие труд, унижающий дворянские руки, покумится с этими кулаками, повыдав за них дочерей, поженив сыновей на кулацких дочках, или займутся у них просто нахлебничеством. Действительно можно рассчитывать, что и будущее барство кулаков будет находить свой расчет держать свою изящную салонную сволочь, свой комплект праздной прислуги, своих преторианцев, готовых за бутылку шампанского продать народ и все, что угодно, и составляющих не малую поддержку всякого принципа, способного выставить эту бутылку.

Воспитанное в классической праздности, юношество до известной степени действительно найдешь себе в будущем такую роль, и не для такой ли роли защитники барства требуют для этого юношества классического образования? Роль действительная,- но каная роль! Не достойнее ли, честнее и лучше было бы по крайней мере знать этому юношеству, что оно не может более нахлебничать, а что если работает с служит чему-нибудь, то работает не кулаку-промышленнику, а действительному богатению нации в лице земских обществ. Юношество в своем стремлении искать трудового куска, и связи между этим куском хлеба и образованием именно и протестовало против нахлебничества. Важно было не только то конечно, чтобы это стремление не было убито, но желательно было бы еще нечто более. Важно было, чтобы в том случае даже, когда бы оно вооружено было положительными знаниями, имеющими цену на рынке, - это юношество не принуждено было сознаться, что найдя помещение своим знаниям в тех или других промышленных предприятиях, оно служит, при этом из-за куска хлеба богатению кулаков-предпринимателей на счет народа, а что служит оно богатству самого народа, служит земской предприимчивости сельских и городских обществ, а не кулакам-предпринимателям.

И молодое поколение могло бы вступить в жизнь с этим последним сознанием, если бы нынешнее образованное и владеющее сословие более понимало свои настоящие выгоды и сколько-нибудь думало об интересах своих детей,- если бы оно понимало, по крайней мере, что хлопоча о барстве, оно хлопочет о своем последнем разорении, о самом жалком унижении для своих потомков.

Вместо того пять лет сряду мы наблюдаем в некоторых партиях одно близорукое стремление убит крестьянское развитие, одно желание занять и растратить последние капиталы. Глядя на все это, я готов сказать, что эти люди не умеют еще вовсе понимать собственных интересов, не говоря уже об интересах гражданских и общественных, и готовы изувечить и сами себя и попортить народу. Наш патриотизм поэтому по меньшей мере медвежий, наша любовь к детям не осмыслена, а о настоящей любви к народу не имеется и подозрения. Но этого мало, нет настоящей любви и к самим себе, и мы еще готовы испортить всю жизнь для того, чтобы иметь возможность поважничать сегодня. Несомненно, найдутся всегда люди, которые воспользуются таким нашим настроением; этих-то людей я и называю кулаками-промышленниками. Несомненно, найдутся и публицисты, которые поддержат их в таком рвении, потому что мы за это преподнесем им чернильницу. Но мне достаточно сказать два слова для того, чтобы обратить этот дорогой подарок из предмета гордости в предмет срама.

Статьи, за которые преподнесен был этот подарок, написаны были вовсе не чернилами; они были написаны опивками от барских обедов. От этого-то в них столько винного бреда и пьяной фразистости, столько барской похоти к крепостничеству; но нет главного - это серьезного понимания интересов тех, кому они служат. Все это было написано более не для тебя, русское землевладение, все это было написано для кулаков-промышленников, жидов, немцев - кого угодно, но не для тебя, словом для ряда аферистов, выжидающих только удобного часа для того, чтобы овладеть твоими землями, и русские землевладельцы только даром тешилась и платили за все это последние деньги.

После этого можно спросить: не в интересах ли тех же кулаков-промышленников, был поднят в числе прочих поощрений барства и процесс против молодого поколения, которое, следовательно, вернее самих землевладельцев понимало настоящие интересы нынешнего землевладения и интересы страны, и свои собственные.

Во всяком случае должно быть очевидно, что вопрос молодого поколения представлял еще одну серьезную сторону, это, чтобы это поколение не только нашло кусок хлеба, но и не было принесено в жертву кулакам-промышленникам. Подымая процесс против него, мы напротив 1) не хотели, чтобы оно нашло трудовой кусок, 2) хотели, чтобы оно могло выбирать только между прилавком или нахлебничеством у кулаков-аферистов. И мы имели совесть думать, что хлопотали о детях, о нравственности, мы имели смелость думать, что сочувствуем при этом либеральным начинаниям!

В чем же были не согласны с нравственностью стремления молодого поколения, скажу более; в чем они были не согласны с интересами старого? Юношество хотело знаний, которые дали бы ему роль практических деятелей, оно хотело служить положительному успеху общественной производительности хозяйства и культуры; поэтому оно искало реальных знаний. Юношество хотело эти знания применить к действительному успеху и развитию поставленной на очередь народной жизни и к богатству сельских обществ, а не к богатению аферистов. Что же было тут безнравственного и такого, что бы не согласовалось, как теперь можно спросить, с интересами политическими, и с интересами самого дворянства, и с заявленными правительством тенденциями?

Требования юношества несомненно были нравственнее службы н нахлебничества у кулаков-промышленников, которую мы хотели им дать. Но мы все еще представляем себе, что жизнь не готова для того, чтобы предложить человеку в нее вступающему вполне нравственное, неунижающее, неоскорбляющее положение. В таком случае все наши заботы о нравственности выходят пустым лицемерием. Двух вещей требует человек вступающий в жизнь для того, чтобы мы могли судить его после за его безнравственность: 1) труда, дающего прочное обеспечение; 2) такого труда, который не противоречил бы общим интересам, словом труда на общество, а не на исключительные лица. Пока мы этого не устроим, мы не выполним детского вопроса.

О выполнении этих требований мы скажем после. Скажем также в своем месте и о слабых сторонах молодого поколения, об его недостатках и увлечениях. Теперь же остановимся еще на одной стороне вопроса, упустить из виду которой мы не имеем права. Все, что нами было говорено до сих пор, касалось тай роли, которую играл в детском вопросе читатель.

Читатель был очевидно сбит с толку, введен в заблуждение и поставлен в странное до крайности отношение к собственным детям.

Но не в одном заблуждении частного читателя была сила, испортившая этот вопрос, и мы были бы несправедливы, если бы приписывали всю вину в этом случае увлечению ложной точкой зрения одного частного читателя. Мы чувствуем, что наше изложение было бы далеко не полно, если бы мы не объяснили вместе с тем отчасти и тех средств, которые были употребляемы до сих пор для действия на воображение простого читателя.

Если чье имя будет неразрывно связано с судьбой нашего молодаго поколения, то это - имя московского публициста Каткова: он играл такую видную роль во всем этом детском процессе, и играл ее так усердно, он столько хлопотал о том, чтобы образование было лишено реальных основ, столько хлопотал о батрачестве, как крестьян, так и юношества, что те и другие будут ему век благодарны. В этих видах мы и считаем нужным, на каком либо поучительном, живом примере, узнать те средства, на которых основывался особенный успех его влияния, по затемнению сущности детского вопроса.

Эти-то средства, которые он считал нужными, пускай укажет он нам сам. Пример, который нам попадается под руку, не касается прямо детского вопроса, речь в нем идет об укрйнофилах, но тем не менее он объясняет дело. В настоящую минуту, к концу трехгодового бреда партиями, стал очевидно истощаться положительный материал, эксплуатируя который, шаловливая рука дергала до сих пор нитками интриги.

Украйнофильство оказалось мечтой.

Прежние сотрудники "Основы" видимо испарились, испарились до того, что даже московские публицисты, не находили никакого повода толковать о них. Петербургский нигилизм,- о котором московские публицисты сумели выдумать за последнее время только одно, что он состоял в связи с продавцами фосфорных спичек,- не представил ничего такого, что бы оправдывало эту последнюю глупость, выдуманную в конец изолгавшейся Майей.

Что же касается "Ригаше-Цейтунг" и тому подобных представителей остзейского красноречия, то эти уже как-то вовсе не поддавались на то, чтобы из них можно было слепить какого либо политического болвана, похожего на украйнофильство, нигилизм, материализм. И вот московская Аспазия начинает снова дергать за старые нитки и копаться в словах прежних украйнофилов, не завлечется ли еще чем либо здесь дикое воображение провинциалов, нельзя ли будет еще удержать их на той же точке зрения политического препирательства. Прежние украйнофилы например пишут, что между малороссами никогда не существовало не только никакого существенного племенного, но и филологического различия, а тем менее серьезного политического разъединения и ненависти. Они указывают, что Малороссия не была покорена, а присоединилась добровольно к России, и прибавляют: "если и существовала какая-нибудь вражда между великороосиянами и малороссиянами, то она была более похожа на вражду двух соседних сел из-за особенностей говора, костюма и проч., вражду, выражающуюся насмешками одной стороны над другою: москаль смеялся над чубом и красными чоботами хохла, хохол в свою очередь не пропускал без замечаний лаптей и бороды москаля."

Каков настоящий смысл подобных выражений, каковы их тенденции, этого читатель никак сам собою не поймет. Ему объяснят этот смысл только наплечные публицисты, и для изолгавшихся публицистов все это послужит "доказательством того, что петербургские украйнофилы не отказались от своих затей, и полагают, что теперь наступила благоприятная минута начать прежнее дело, только с другого конца. С какого конца, об этом, - быть может, придется поговорить впоследствии..."

Все это конечно было похоже на юродство иверских вещателей, морочащих иверскую публику, но вот с помощью такого-то юродства читатель морочился видениями политических партий за все последнее время, с помощью таких соображений вырастал болван украйнофильства, болван Нигилизма. С помощью таких соображений "Основа" превращалась в орган малороссийского жонда и в одном кармане каждой стриженой барышни московские редакторы усматривали пучок прокламаций, в другом разрывную гранату. А между тем за всем этим туманом инкриминаций все-таки как-то плохо прячется и торчит из-за пазухи пучок крепостных розог, и выдает головой всю интригу со всеми ее нитками. Дело в том, что в вопросе политической агитаций Аспазия все-таки сама не полагается на одну силу своего красноречия, на свои натуральные чары, ей нужно подластиться к чему либо более сильному, ей нужна напрокат чужая рука, с помощью которой она могла бы действовать. Она не занималась и не занимается тенденциями умершей "Основы", сами понятия неважны и неопасны, она не занимается нигилизмом как нигилизмом, сам по себе он также неопасен.

"Не фантазия нескольких литераторов могла казаться опасною, - так пишут "Московские Ведомости". - Но мы видели источник и направление агитации, быть может не сознаваемые даже главными участниками в ней, и мы должны были всеми нашими силами противодействовать этой агитации, точно также как должны были прежде противодействовать нигилизму, который неведомо для самих героев своих творился закулисными деятелями в литературе, в учащейся молодежи, в разных слоях общества,- противодействовать агитации по вопросу польскому, по вопросу о реформе учебных заведений, о поджогах и т. п., которых усердным органом по преимуществу был "Голос", получавший казенные субсидии".

Аспазия, видите ли, усматривала "серьезную опасность в поддержке, которую эти мнения и действия находили в административных сферах".- Вот к чему она ластилась. Административные сферы, видите ли, сами себя не видели, их видела Аспазия, она приняла на себя их служение и заслонила их своей грудью, и если она восставала против субсидий, получаемых "Голосом", то это потому только, что честь и дело администрации ронялись газетой, которая в одно и тоже время была официозной и потворствовала нигилизму. Если она воевала против реального образования, то это потому только, что вводя его в школы, администрация потворствовала развитию в них нигилизма, которому они без того служили рассадником. Если она советовала той же администрации посадить работников вместо наделов на сытые хозяйские харчи и выгнать их из земских собраний, то и тут она имела в виду только честь и пользу администрации.

Тут-то вот выступал с полной наглядностью конец, плохо прячущийся за интересы администрации, крепостной палки, заключавшей в себе всеобаятельное волшебство - секрет всего обаятельного влияния на провинциальное воображение и весь секрет успеха московской прессы и в борьбе с украйнофилами, и с нигилизмом, и весь секрет ее популярности.

В том-то и дело, что рядом с откровенным заявлением своих крепостнических тенденций, московская Майя заявила в то же время столь же категорически претензию на руководство административных сфер своими попечительными советами и на очарование администрации своей навязчивой услужливостью, и доходила до такого бесцеремонного контроля с своей точки зрения и навязывания своих мнений некоторым частям официальной иерархии, что при невозможности дли прочих частных органов контролировать печатно в той же степени действия официальных лиц, монополия в этом отношении одного органа, который в то же время величал себя частным, представлялась весьма серьезной шалостью.

Мы вот также не обращали бы никакого внимания на все эти шалости московской литературной Аспазии, на всю эту фантасмагорию партий, на все это политическое резонерство, похожее само по себе на фарс; мы не обратили бы никакого внимания на все это противопоставление украйнофилов руссофилам, нигилистов благонамеренным, на все это травление детей против отцов и обратно. Дело не в выходках и инкриминациях нескольких литературщиков.

Дело просто в том, что вам кажется в свою очередь, что пропаганда подобная той, какую вели московские публицисты, гораздо решительнее всякого украйнофильства и нигилизма может действовать не на одни частные сферы; и мы находим несообразным и вредным, чтобы газета частная, какою называли себя "Московские Ведомости", в одно и то же время пропагандировала извращение в крепостную сторону и положений 19 февраля, и положений о земских учреждениях, и вместе с тем прикидывалась заступницей администрации, отказывающейся от крепостных начал.

Повторяем, мы видели мало связи между администрацией, отказавшейся от крепостных начал, и блюстительством интересов той же администрации со стороны газеты, все тенденции которой чисто крепостнические.

Если "Голос", получая субсидии, дискредитировал администрацию, по мнению "Московских Ведомостей", потворствуя, необъясненным "Московскими Ведомостями" образом, нигилистическому резонерству, то "Московские Ведомости", будучи газетой вполне крепостнической, еще более дискредитировали ту же администрацию, принимая на себя роль ее заступницы и в то же время стараясь направит административные взгляды на точку зрения политического террора, которая была самой удобной для того, чтобы вызвать реакцию в административных действиях и в крестьянском деле, и в остальных, и вследствие которой и был поставлен на сцену процесс против молодого поколения.

Мы не принимаем на себя роли ни опекунов, ни поучителей администрации, которой нам никто не давал; последняя должна лучше нас знать, что подходит к ее целям. Мы не принимаем на себя навязывать наших взглядов исполнителям административных распоряжений. Для этого у администрации есть свои органы. Но мы прямо находим ненормальным и соблазнительным, чтобы такая роль была предоставляема в монополию какому либо частному органу, ибо в таком случае влияние этого органа становится слишком решительно и официально. В этих-то видах мы также имеем право обращать внимание на пропаганду воззрений, которые могут оставаться без особых последствий, пока они вращаются в сфере частных лиц, но становятся гораздо серьезнее, когда распространяются на лиц, имеющих прямое официальное влияние на дело, как бы ни была мелка сфера их официального влияния. И чем мельче эта сфера, тем страшнее кажется и самое влияние потому уже, что здесь это влияние всего доступнее и легче для всякого извращения истины, легче с двух сторон: во первых, мелкое чиновничество находится в большей зависимости в своей деятельности от окружающей их среды, во вторых, его действия неуловимы для контроля.

И если украйнофильство казалось серьезным "Московским Ведомостям" потому только, что в народных школах распространялось обучение малорусскому языку, то каким должно казаться нам проникновение в упомянутые сферы всей этой выдумки партий, для ловления в мутной обстановке остатков крепостного произвола и детского хлеба?

Прежде всего, в какое положение ставится мелкая администрация, обязанная вводить реформы, рассчитанные на уничтожение крепостничества, официозной ролью, которую принимает на себя газета вполне крепостническая? Способствует ли это в поддержке реформы и ее целей? Соответствует ли достоинству правительства, отвечающего за эти реформы, открытое браверство буквой закона, которому поучает крепостнический орган с одной стороны, с другой прикрываясь его симпатиями и напрашиваясь к нему с своими услугами? Администрация, уничтожающая крепостничество, не может иметь ни одного пункта соприкосновения с органом в корне крепостническим. Разобщение тут слишком очевидно глубоко для того, чтобы мог быть допущен какой либо компромисс, под условием которого она могла бы принять какие-либо услуги, какую либо помощь, не заплатив за нее втридорога, не уступив противным ей тенденциям в существе дела, не становясь в противоречие сама с собою, не поставив в недоразумение и своих более мелких исполнителей, и все общество? Но это не самое главное: полуофициозное положение, в которое самозванно ставит себя орган, очевидно чуждый всему, что ждало общество лучшего от администрации, могло иметь известное угнетающее влияние на деятельность известных слоев администрации, но и только. Несравненно хуже и серьезнее те мотивы, во имя которых совершалось это влияние, которые подсказывала московская газета для оправдания своего влияния не на одни частные мнения, и которые она форсированно ставила на вид и хотела ввести в программу официального руководства.

Это мотивы той борьбы партий, которую московские газеты старались возвести на степень действительного факта; это усилие навязать самим административным слоям московское воззрение на украйнофильство и нигилизм, как на явления политические, на которые следует смотреть и против которых следует действовать политическими способами.

Спасение крепостничества в его корне, в воззрениях молодого поколения, в самых школах конечно казалось московской газете тем успешнее, чем более сама администрация школ будет проникнута воззрением на приходских учеников, как на политическую партию. Горобец должен был составить политическую грозу не только крепостничества вообще, но и всего социального порядка; грозу для самой училищной администрации, которая, если не находила в своих школах достаточного количества Горобцов для того, чтобы принять их за политическую партию, то была предупреждаема в этих находках заплечными публицистами и предаваема публично инкриминации. Терроризация общества присутствием партий, терроризация чиновников и исполнителей публичными доносами в потворстве нигилизму, одетому для вящего эффекта в конфедератку польского восстания, с красным петухом в рунах, - и все это для спасения розог в селах, розог в школах, розог в семьях и развития раздражения между лицами, более всего близкими друг другу!

Обыски в учебниках, навязывание классицизма училищной администрации, под страхом инкриминации в сочувствии польскому восстанию, и отождествление реальных знаний с бунтом,- словом, насильственное врывательство в административную сферу тем или другим способом! Спрашивается: принадлежит ли все это к числу таких явлений, которые бы не были очевидно возмутительны? Всякий должен сознавать, что одна возможность противодействия оттеняет уже совершенно иначе и отношения администрации к такому органу, как "Московские Ведомости", в глазах публики, и вместе с тем избавляет низших исполнителей от двойственной зависимости и двойственного соображения своих действий с одной стороны с тем, что скажет непосредственная власть, с другой - с тем, что скажут "Московские Ведомости".

И вот, становясь на точку зрения такого-то нрава, необходимого литературе, мы с сердечным сокрушением должны сказать, что вся трехгодичная деятельность московских шалунов состояла лишь в том, чтобы останавливать на полдороге - не только общественное, но по возможности и административное сознание, от понимания насущных текущих явлений, и в тщательном отыскивании предлогов для терроризации одной части общества другою, и для терроризации исполнителей. Да и как не глядеть в два глаза этим исполнителям, если эта терроризация не ограничивается одними мелкими исполнителями. Если та же Майя травит своими доносами и поклепами чиновничью мелочь за уряд с нигилистами и сепаратистами всякого рода, то забираясь в барский покой, тоном старого лакея, конечно -которому прощается грубость, потому что она прикрывается в настоящем случае, избытком мнимой преданности и мнимых старых заслуг,- но все-таки привилегированным тоном она дерзает тревожить вместе с тем самые центральные распоряжения.

Нужно сказать, что эти забегания в высшие сферы официального лагеря имели до сих пор нечто особенно пряное и раздражающее для своего круга читателей. Они производили и производят, если сказать правду, нисколько не меньший азарт в известном кругу, чем азарт, производившийся запрещенными листками между Горобцами-нигилистами. Да, читатель, и особенно московский читатель, я к тебе обращаюсь специально, не думай теперь, что Горобцы случались только в молодом поколении, принявшем свое крещение от Базарова.

То-то и особенно грустно, что таких же Горобцов оказалось гораздо более в старом; они-то, поседевшие Горобцы, носились и носятся с этими московскими протестациями против официальных циркуляров точно с подметными листками. Пряча в карман каковские грубости петербургским управлениям, как запрещенный плод, они засасывались в эти строчки, начертанные рукой, "макающей перо в разум", и их лысые головы восхищались в это время лысой мыслью о том, что они составляют силу и партию, которая может постоять за себя перед кем угодно, и вести речь с кем угодно на равных и даже высших правах. О патриотизме ли они думают в эти минуты, это другой вопрос; но во всяком случае все это приятно щекочет барское самолюбие, оно дает пищу тому, что называется своего рода разговором с перспективами, и жалко то только, что в конце всех перспектив ничего нет в виду, кроме крепостничества, сооружающегося в партию несравненно более категорическую и положительную, как показали обстоятельства, чем все нигилизмы, сепаратизмы и прочее взятое вместе. Партия эта до того внушительна, что мы не видели до сей поры протеста против солидарности с нею со стороны какой либо части нашего землевладения, хотя протестовать против такой солидарности было обязательно для большинства землевладельцев, ибо общественное мнение замыкало в эту партию всех, чей интерес вязался только с интересом русского землевладельца; а мы не хотим допустить мысли, чтобы наше землевладение было, вообще говоря, в массе, каковского толка. Повторяем, мы не хотим относить наших слов к массе нашего землевладения, а только к тем поседевшим Горобцам, которые носились последние три года сряду с каковскими прокламациями и перспективами своей барской партии точно также, как акцизные чиновники и провинциальные офицеры и барышни с "Русским Словом".

За несколько лет рьяной деятельности, г. Катков до того вошел в рол администратора в администрации, что ему кажется наконец ненормальным, если его бредни, за которыми в сущности ничего не кроется, кроме крепостничества, встречались какое либо сомнение в официальном мире. Майя оскорбляется, когда ее навязчивая услужливость надоедает донельзя и ей циркулярно отвечают "будет". - В этих-то случаях она спешит побудировать это "будет" и поломаться над официальным распоряжением, и это дает ей возможность придать новую возбуждающую на иной вкус, свежесть давно пережеванному вздору, которым она душит своих читателей.

Таким-то вот образом мы сидим с ней до сих пор на рижском сепаратизме, и с ним должны иметь дело, еще и в настоящую минуту для того, чтобы привести хотя один образчик ее литературного цивилизма в борьбе более крупной, чем с уездными учителями и пр. Циркуляром, по делам печати, 14 декабря, литературе, надоевшей в конец рижским сепаратизмом, было сказано: "будет".

1-го марта этот сепаратизм появился снова на сцену и вот в каком приблизительно виде.

"Мы имеем на этот раз дело, пишут "Московские Ведомости", с любопытным документом, обнародованным в № 40 "Северной Почты": это - представление цензора "Рижской Газеты" г. начальнику главного управления по делам печати, и краткое изложение ответа, вызванного этим представлением.

"Эта официальная переписка, которую сочла полезным обнародовать "Северная Почта", есть прежде всего тяжкий обвинительный акт, направленный против всей русской печати безразлично, против всех ее органов, которые высказывались по вопросам прибалтийского края или которые только печатали исторические документы о делах этого края, следовательно и против "Московских Ведомостей", коим принадлежала не малая доля в обсуждении вопросов этого рода.
Свойства этого обвинительного акта очень затрудняют дело защиты. Обыкновенные обвинительные акты, прежде всего, в точности обозначают лица, против которых направлено обвинение, и если в деле участвовало много лиц, то стараются определить меру участия каждого из них".

Ну, а вы, г. Катков, обозначили в своих обвинительных актах в точности тех лиц, которых обвинили в поджоге петербургской толкучки? Определили ли меру участия каждого из них, или вообще говорили о петербургских нигилистах? Вы не говорили вообще о некоторых петербургских изданиях, преследующих разрушительные цели, и прочее?

"Далее, обыкновенные обвинительные акты основывают каждый пункт обвинения на том или другом факте, на том или другом показании, ссылаясь прямо на них; напротив, в обвинениях, обнародованных "Северною Почтой", нет и помина ни о каких подобных указаниях и ссылках, а говорится просто, голословно и бездоказательно, что русская печать, или иногда, что некоторые столичные газеты основывали свои нападки на лживых корреспонденциях, увлекались в этих нападках одним расчетом на эффект, доходили в них до резкости и запальчивости".

Так, г. Катков, вы опять таки никогда не предавались голословным обвинениям? Вы всегда опирали ваши обвинения на положительные факты? Я решительно не понимаю вместе с вами, о каких это изданиях говорит "Северная Почта", что они основывали свои нападки на лживых корреспонденциях, увлекаясь при этом расчетом на эффект?...
"Но мы пойдем дальше, продолжают "Московские Ведомости", и где только можно понять смысл обвинения, будем приводить и доказательства в подкрепление наших опровержений. Таким образом, говоря от имени "Московских Ведомостей", мы объявляем прямо и положительно, что в обвинениях г. рижского цензора нет ни слова правды, по отношению, по крайней мере, к нашей газете".

Ни единого, конечно; поэтому-то мы и оставим в стороне все ваше резонерство, собственно относящееся к рижскому сепаратизму, до которого нам нет никакого дела; а ограничимся лишь следующей еще выпиской, которой увенчивается вся воркотня против министерства, мешающего распространяться о рижском сепаратизме.

"Главное управление по делам печати, как мы узнаем из той же статьи "Северной Почты", не сочло за нужное ни отменить своего циркуляра от 14-го декабря, ни ходатайствовать о поставлении Риги, Ревеля и Дерпта, в отношении к делам печати, на равную ногу с двумя столицами России; но в своем ответе оно сочло за должное укорит русскую литературу в недостатке беспристрастного взгляда на дело, и указать, как на признак этого недостатка, на "изложение сведений за прежнее время, при молчании о том, на сколько эти сведения не соответствуют нынешнему положению тех местностей и тех вопросов, до которых они относятся". Если главное управление поставляет в вину русской литературе печатание документов и сведений за прежнее время без указаний на то, что они уже не соответствуют нынешнему положению дел, то мы позволим себе только спросить, каким образом "Северная Почта", газета министерства внутренних дел, решилась напечатать официальный документ текущего времени, отзывы которого о русской литературе так положительно не соответствуют действительному положению ее в вопросах прибалтийского края, а между тем появляясь в официальной газете, от имени официального лица, и без сомнения, по желанию правительственного ведомства, к которому этот документ был адресован, тем самым приобретают как бы характер господствующих в русском правительстве воззрений? Зачем понадобилось обнародование этого странного, исполненного внутренних противоречий, документа? Неужели для того, чтоб осыпать укорами всю русскую периодическую печать безразлично и тем приободрить партию анти-русских патриотов в прибалтийском крае, или же для того, чтобы путем официального документа засвидетельствовать, что остзейский край может стать на путь сепаратизма из-за того только, что он не приравнен по отношению к делам печати к двум столицам и не пользуется никакими в этом отношении привилегиями сравнительно со всеми прочими областями России?

Видите ли, дело приходит к тому, что уже не "Ригаше-Цейтунг", не рижский цензор, не шайка нигилистов, а "Северная Почта", министерство внутренних дел инкриминируются в кумовстве с сепаратизмом!

Все это по меньшей мере очень смело, но откуда это столько у вас храбрости, г. Катков? Вот что вы нам объясните. Рассудите перед нами, должен ли феодализм или крепостничество пользоваться какими-либо привилегиями относительно литературной храбрости, когда его гражданские привилегии считаются уничтоженными? Скажите на милость, не отражается ли вредно и соблазнительно такая исключительная храбрость на общем строе дел; употребляя ваши выражения, не скомпрометирует ли она отчасти власть, которая представляется как бы покровительствующей одной рукой тому, от чего отказывается другой?... Вы жалуетесь на голословные обвинения, но сами вы не изолгались ли в конец и не обратились ли в пословицу?...

Но на все это мы не обращали бы, повторяем, опять таки никакого внимания, если бы и эта исключительная храбрость в речах и разговорах с официальными циркулярами не придавала лишнего успеха и лишнего авторитета лжи, распускаемой ради тенденций, в которых нет, как я показал выше, не только пользы, но просто смысла, которые не нужны ни России, ни крестьянам, ни дворянству, ни отцам, ни детям, а только кулакам-промышленникам.

Но вот с помощью такой-то терроризации одних и увлечения других пряными перспективами, намекающими поседелым Горобцам на возможность образовать из себя деятельную партию, известная доля читателей становились в ложное отношение и к крестьянскому, и к детскому вопросу, и занималась волей или неволей созиданием своего рода партии, совершенно параллельной Горобцам-нигилистам,- партии, которая думала, как мы видели, утвердить начало барства, но в сущности готовила и себе, и детям, и народу одно батрачество. Она вступила в свою роль доносом на молодое поколение в петербургских пожарах, и это было столь удачно, что она продолжала этот способ действия, рассчитывая, что пока будет возможно играть на всякого рода страхах, ее не перестанут поддерживать, как противоядие. Для нее клевета на молодое поколение обратилась поэтому в индустрию, и на это пора, я думаю, обратить кой-какое внимание.

Мы не хотим и совершенно вправе не хотеть, чтобы партия, совершенно нелепая и вредная по своим основаниям, развивалась среди нас на счет народа, детей и интересов самих землевладельцев. Мы не хотим базаровского нигилизма, но не хотим и барского нигилизма, который может с ним во всем спорить и все принципы которого начинаются и кончаются тунеядством. Тем менее хотим конечно, чтобы судьба молодого поколения просто-напросто эксплуатировалась и последнее открывалось всевозможным преследованиям для того только, чтобы служить подножкой застарелому тунеядству, с помощью которой оно могло бы забавляться под этот шум своей пропагандой.

С этой-то стороны мы прежде всего считали бы важным для благополучия нашего юношества серьезное внимание к нашей точке зрения на вопрос. Пусть поймут, что желая этого внимания, мы ничего не имеем в виду, кроме устранения вреднейшего из предубеждений, мешающего совершить все благое, что можно было бы сделать и для страны, и для молодого поколения-кроме искреннего стремления вернуть отцов к детям. Пусть поймут, что все, что было прискорбного в этом увлечении несчастного читателя московской точкой зрения, не уничтожило самих вопросов, а только отдалило их решение. Самые же вопросы становятся насущнее, чем когда либо.

Ю.Ж.

Современник, 1866, №№2-3